Начинались Кроноцкие байки сборником экзотических камчатских рецептов. Кто-то только и увидел в них эдакую “книгу о вкусной и здоровой пище”, задавая в комментах сугубо гастрономические вопросы. Что ж… Наверное, это побочный эффект того, что называется “вовлечение аудитории”. Тем не менее, кулинарные рецепты - это застолье. А застолье - это тосты. И один тост уже прозвучал - “За тех, кто в пути, за заповедных блогеров!” Вроде народу понравилось.
Вполне вытекающим из логики повествования будет и другой традиционный застольный тост - “За родителей!” Это и будет заключением.
Родители - они уходят… Возраст уже такой. Но иногда это происходит внезапно. Ты этого не ждешь, ты, как завелось, звонишь узнать, как дела, и вдруг - понимаешь, что звонить уже некуда и некому, что на другом конце провода - тишина. И она теперь будет всегда. И остается рана. Потому что ощущаешь, что так и не сказал чего-то самого важного, оттягивал и откладывал вот этот “самый важный разговор”. Да и что ты хотел, собственно, сказать? Все же попытаюсь.
Но к тосту надо подойти, надо разогреться для начала.
1. В место заключения… (пробел там где надо, на своём месте)
Как-то меня угораздило по случаю получить грант на стажировку в Американском музее естественной истории - AMNH. В 1991 году для человека с Камчатки, из заповедника, с окраины мира, это было нечто фантастическое - поехать в Америку, в Нью-Йорк, в один из лучших музеев мира! Куратором коллекции, которая меня интересовала, там был морфолог, статьями которого я зачитывался, Walter J. Bock.
Так вот, в каком-то первом разговоре, в самом начале знакомства, Bock в шутку спросил, что мы такого сделали, что нас сослали на Камчатку. Он, конечно, пошутил, но был намек, что в России мол, такое случается, что людей ссылают в места не столь отдаленные, в места заключения. Я ему ответил, тоже в шутку, что поскольку Камчатка - край земли Российской, то мы решили сразу, радикально закрыть вопрос - дальше уж точно не сошлют. А заброшенный посёлок Жупаново вполне сойдёт за место заключения - 10 лет без права переписки (вертолёты летали, ой, редко). И терминология у нас там была соответствующая: например, никогда не говорили - кровать, всегда - нары, Даже не знаю, почему.
2. Зов предков.
Как-то мы записывали в музее подкаст с участием сотрудников и меня спросили среди прочих интервьюируемых, а каким ветром вас занесло в такой странный музей? Тогда я подумал, какой странный вопрос, не менее странный, чем музей. Мне всегда казалось, что такова была естественная неизбежность исторического семейного процесса: дед учился в этих самых стенах на медико-химическом факультете, возможно, даже наверняка, сидел на лекциях в этой самой Большой Зоологической аудитории, потом стал химиком, искал уран в Казахстане во время войны; папа и мама всю жизнь проработали в МГУ на геологическом факультете, и слова “поехал на Моховую” звучали у нас дома едва ли не через день; жена, ее родители, ближайшие и лучшие друзья, причем самых разных поколений - отсюда. Один из детей сейчас учится в МГУ. Как-то странно было бы, если бы я тоже не был где-то тут рядышком, хотя специально никогда не стремился, не добивался, пороги не обивал, и даже можно сказать, особо и не хотел, само так складывалось.
Примерно также я бы ответил, если бы меня спросили, уже не в шутку, как тогда Bock в AMNH, а всерьёз, за каким рожном я поехал в такую даль, на Камчатку? Да еще жену туда потащил. Так-то понятно, за каким - за туманом и за запахом тайги. Но… нет, все-таки нет. Это тоже было естественным итогом обстоятельств жизни нашей семьи, зовом предков, если хотите. Да, зов предков - это лучше всего все объясняет. Нужно было только следовать ему, слушать, этот зов…
Папа работал на Камчатке, сколько я себя помню. Ездил туда в поле, он был вулканолог. Весь наш дом, самый воздух был пропитан этой романтикой - рюкзаки, геологические молотки, куски вулканического стекла на полках, здоровенные куски черной базальтовой лавы, которыми прижимали бумаги на письменном столе. Разговоры, гости, песни, всё. Папа хотел, чтобы я тоже пошел в геологию, династию, так сказать, продолжил. Или начал. Но у меня душа не лежала к костной материи, тянулся больше к живому. Поэтому пошел на другой факультет. Но вулканический пепел с самой восточной окраины страны стучал в мое сердце… Жена мне потом много лет говорила, что вышла за меня только потому, что я на Камчатку ехал после университета. А ей тоже хотелось на вулканы посмотреть. Конкурентов при таком раскладе больше не было.
Папе сейчас 86. Последний раз он ездил на Камчатку, когда ему было 80. А перед этим лет 10 каждый полевой сезон, хоть ненадолго, но улетал туда, говоря всякий раз: это последний, «попрощаться». Так она его приворожила. И меня вместе с ним. Передалось по наследству. Думаю, в этом и правда, есть какая-то мистика. Меня тоже до сих пор не отпускает. И уже не отпустит, надеюсь. Это навсегда со мной, это часть меня, теперь и мой голос присоединился к общему хору того самого зова предков. Слышит ли его кто?
Есть в этом, наверное, что-то от чувства неразделенной любви: ты желаешь недостижимого, думаешь непрестанно, тебе снятся эти глаза, эта походка, этот профиль, эти горы, этот скалистый берег, этот океан, ты просыпаешься от грохота прибоя и стука форточки, которую распахнул поднявшийся ночью восточный ветер, а, оказывается, это трамвай под окнами проехал. Тебе мерещится шорох чёрного вулканического песка, который ты пересыпаешь из руки в руку на берегу, а оказывается, это ты перебираешь воспоминания у себя в городской квартире, и понимаешь, что это невозможно - невозможно приложить сюда в качестве заключения скан билета до Камчатки. Но мучаться этим ты теперь будешь до конца своих дней. Как сказано у Толкина в одном хорошем романе:
“Если любовь такая, то я не хочу любить! Избавьте меня от неё! Почему мне так больно? — Потому что она настоящая…”
С грустью и любовью - о Камчатском крае…
