Судьба моей семьи сложились необычно. Сначала мы уехали в Штаты, потом я вернулась в Россию, а муж и сын остались в Вашингтоне. Потом были Лондон, Берлин, сейчас Израиль. Наша семья научилась любить на расстоянии. Казалось бы, у нас и жизнь должна была сложиться по-особенному…
Наверное, мой роман 2015 года «Период полураспада» выдержал
4-е издание именно потому, что семейные отношения, конфликты, изломы одинаковы, в какой бы стране это ни происходило. «Это все будто про меня!» - говорили мне на встречах читатели. Вот отрывок из романа.
Глава «Иные горизонты»
Невыразимая нежность и тоска… Юра смотрел на рыжеволосую веснушчатую Эрин за столиком забегаловки в аэропорту Денвера, не желая ее отпускать. Надо всего год продержаться, потом – университет и другая жизнь. Наконец, он сможет жить по-своему, не будет слышать, как мать от него постоянно что-то требует – Юра жалел мать, видя, как та выбивается из сил, но не упускал случая ей нахамить. Не надо будет ездить в эту мерзкую школу на старой машине с бабушкой, когда все остальные мальчишки ездили сами, на подержанных тачках, подаренных родителями при смене собственных автомобилей. Но, главное, теперь есть Эрин, и он не позволит какому-то университету разлучить их. Вот сейчас объявят ее рейс, и он останется снова один, наедине с тиранией матери и с ненавистной школой.
Весь год он рвался к Эрин, весной выкрал ночью мамин «Форд Таурус» и помчался к ней: та написала, что ждет своего принца, который приедет за ней на золотой машине. Юра понимал, что это мерзко, что мать будет сходить с ума, но все это было не важно. Ему была нужна Эрин, ее запах, ее руки, ее слова, что он принц.
Юра давно не скучал по Москве, но чувствовал себя несчастным. Все ждут от него напора, азарта и в использовании возможностей, данных ему новой страной, и хотя Америка ему уже очень нравилась, он не чувствовал, что она добра к нему. Это лишало желания брать у нее что-либо вообще.
Когда мама, желая его порадовать, покупала ему ботинки намного дороже, чем могла себе позволить, Юра не радовался и не протестовал. Бессмысленно! Ну не купит мать ему этих ботинок, которые выглядят совершенно по-идиотски, в которых ходят одни тридцатилетние старики, и что? Он от этого станет счастливее? Не станет он счастливее ни с ботинками, ни без. Он ненавидел школу не только потому, что тинэйджерам всегда нужен козел отпущения, и он более других годился на эту роль: происхождение и акцент. Ему претило, что в этой школе требуется нестись радостным стадом играть в бейсбол, лакросс и прочую американскую галиматью, и еще больше претил дух конкуренции и драки за лидерство, которым эта школа провоняла. И университет, наверняка, будет так же вонять.
- Юра, это не изъян, а преимущество, что ты русский! Ты двуязычен и бикультурен. Тебе нужна профессия, в которой это дает максимум конкурентных преимуществ. Ты должен стать финансистом или юристом. Ты же понимаешь, что конкуренция – это ценность, - твердила мать, не видя, что после слов «ты должен» сын отключился, а от слов «ты же понимаешь» в нем закипела бессильная злоба.
- Мам, я не хочу ни с кем конкурировать…, - Юра тут же пожалел о сказанном, сулившем продолжение дискуссии. Уж мать-то всю жизнь всегда и со всеми конкурировала.
- Ты разве не хочешь стать инвестиционным банкиром и в двадцать пять зарабатывать сто тысяч, а в тридцать - полмиллиона?
-Полмиллиона хочу….
- Для этого я и вывернулась наизнанку, чтобы ты учился в лучшей школе, а теперь поступил в университет Berkeley.
- Лучше бы ты не выворачивалась наизнанку, там нет ничего красивого…
- Хочешь мне хамить?
- А как ты собираешься платить за такой университет?
- Найду, как…
И, правда, ведь, найдет! Будет отказывать себе, папе и бабушке во всем. От этой жертвенности ее требовательность лишь возрастет, его собственное чувство вины, что он не оправдывает ее надежд – тоже. Зачем ему это? Не нужно ему ни жертв, ни конкуренции, как они не понимают! Ему нужна Эрин, и спокойная жизнь в маленьком городке.
Юру приняли в университет Berkeley в Сан-Франциско и в университет McGill, в Монреале. McGill – достойный университет, но не сравнить
с Berkeley, - повторяла мать, но сын наотрез отказался ехать
в Сан-Франциско. Далеко, летать дорого, и университет дорогой, - смотри выше о жертвах. Он не говорил, что Монреаль куда ближе к Нью-Йорку, где будет в колледже Эрин. Он приводил в качестве бесспорного довода лыжи в Канаде.
В конце лета родители отвезли его в Монреаль. Всем понравился и университет, и кампус, и ребята, подтягивающиеся к началу семестра.
Да и факультет лучший – финансы. Два дня семья бродила по городу. На третий день Юра пошел на собрание первокурсников, а вернувшись, заявил:
- Вы уезжаете завтра? А у нас вечером пивная вечеринка первого курса
с танцами и фейерверком. Я лучше прям сейчас переберусь в общагу, если вы не против. Все отлично, мне тут нравится, - он закинул за плечи рюкзак. - Ну, что, родители…. Я пошел?
- Иди, малыш.
- Мам, только без слез, пожалуйста.
-Какие слезы. Иди. Звони только почаще.
Лена с мужем Николаем смотрели, как Юра идет по улице в сторону университета. Сумка через плечо в придачу к рюкзаку, в руке бумбокс. Зеленая рубаха с эмблемой университета выделяла его в толпе прохожих. Он шел, не оглядываясь, отдаляясь и с каждой минутой все больше сливаясь с уличной толпой. С каждой минутой… отдалялся…. Покидал семью согласно законам своего времени и своей новой страны.
Год спустя, работая уже в Москве, Лена предвкушала приезд сына. Его новое знакомство с Россией. Совсем иной, чем Америка и чем та Россия, из которой он уехал ребенком. Эта новая Россия ошарашивает, Юрке точно понравится. Они будут бродить по городу, который тот, конечно, забыл, ужинать в ресторанах. Первая пара дней была окрашена счастьем встречи. Сын доложил, что семестр окончил неплохо, в основном «четверки», но как уж есть. К концу недели его уже раздражало все: дорогие рестораны, друзья матери, их дети-студенты МГУ и сама мать. Он меняет билет и улетает, вторую неделю в Москве он торчать не намерен.
Лена рыдала, слыша телефонные разговоры сына с Эрин, просила объяснить, какая той разница, если он побудет с матерью еще неделю.
Сын отвечал, что дело не в Эрин, просто его тошнит от Москвы. Раньше был совок, а теперь новые русские.
Все лето в банке, где работала Лена был завал, готовились то ли к дефолту, то ли к девальвации, шел 1998 год. В августе она вырвалась-таки в отпуск к семье в Америку. Юра, приехав из Монреаля, не пожелал жить в родительском доме, а снял квартиру, где и поселился с Эрин, и Лена снова рыдала. Все ночи она думала, какие ей найти слова, чтобы сын ее услышал. Эрин, наверное, неплохая девочка, но ему лишь восемнадцать, и он всего год в университете. Впереди столько встреч, столько девушек, на то и юность, чтобы колобродить, познавая себя...
- Юр, я хочу просто поговорить с тобой о жизни.
- Поговори со мной о жизни, если хочешь.
- Не раздражайся, пожалуйста… Ты знаешь, что тебе нужно для счастья? Я не буду спрашивать, что именно, просто, знаешь или нет?
- Я знаю точно, что мне не нужно, мам… Не хочу быть как ты и твои друзья. Как твои начальники, как ваши олигархи. Сколько у них миллионов? Пятьдесят? Сто? Миллиард? А они все не могут остановиться. Вы все гонитесь за неглавным!
- А что главное?
- Цветы на подоконнике и кошка в доме.
-Юра, я серьезно.
-А я не серьезно? Отстань, хватит…
-Хочешь сказать, что я не пойму?
- Тебе не понять, что инвестиционный банк на Уолл-стрите –это твое представление о счастье, а не мое! Можно раздавать суп бездомным в уличной кухне и быть счастливым…
-Юра, ты назло это говоришь? Какой суп бездомным? Хорошо, не будем об этом. Не думай, что я плохо отношусь к Эрин. Просто мне жаль, что ты запал на первую встреченную тобой девушку. У тебя еще лет десять на этот поиск, и сам поиск – это наслаждение.
- Мам, если тебе нравится перебирать мужиков, это не значит, что Эрин – первая встречная...
В день отъезда утром Лена узнала, что в России дефолт. Страна – банкрот, отказалась платить по суверенным долгам. Государственные облигации превратились в мусор, в банках обнулились активы, народ в панике. Рубль летит вниз, что будет. Непонятно, ясно только, что это катастрофа… Она паковала чемодан, когда в спальню вошел сын.
-Мам, я написал тебе письмо, - сын отдал ей сложенный пополам листок и вышел. Письмо было написано на компьютере на английском.
«Мама, я тебя люблю и знаю, что тебе будет больно, когда ты прочтешь…
Я бросил университет в конце зимы. Не говорил, потому что ты бы заставила меня вернуться, но теперь уже поздно: я не сдавал экзаменов,
и меня отчислили. Да, я тебе наврал. Но я не наврал, когда говорил, что
то счастье, которое ты приготовила для меня, мне не нужно. В Россию
я не вернусь, теперь я ненавижу твою Москву еще больше. Буду жить здесь и по-своему. Непременно в Нью-Йорке. Буду работать на кухне для бездомных или водителем такси. Тебе этого не понять, но так живут многие, и они ничем не хуже тебя. Учиться не буду. Потому что учеба это не про знания, а про власть учителей, которые навязывают мне свои представления…»
Письмо было длинным. Лена перечитывала его, понимая только, что ее жизнь и жизнь сына кончились. В голове скакали мысли: «Увезти в Москву. Отдать в армию. Договориться, чтобы служил в Подмосковье, чтобы били, но не до смерти. Чтобы понял, что такое жизнь…». Вдруг чутьем самки, теряющей детеныша, поняла, что надо думать не о том, как вернуть сына на правильный путь, а только о том, как его не потерять. Стали понятны его раздражение в Москве, его злость на нее и на тот мир, который она мечтала ему вручить.
- Пора в аэропорт, - сказала она, выйдя из комнаты. В кухне плакала бабушка: пока дочь сидела в спальне, внук ей все рассказал.
«Форд» катил в аэропорт: Лена и Коля на переднем сиденье, Юра с Эрин сзади.
- Мам, ты молодец, - наконец произнес сын. – Не думал, что ты так отнесешься к этому, сможешь принять…понять…
- Юра, - мать обернулась к сыну. – Ты сделал свой выбор. Дико горестно, что тебе придется заплатить за него большую цену. А с этим уже я поделать ничего не смогу.
Рейс задержали, все четверо сидели в баре аэропорта с вином и кофе. На Ленином американском мобильнике, который она оставляла сыну, когда уезжала, тренькнул звонок.
- Еlena? Это ты? Я думала, это телефон Юры…, - произнес неуверенно женский голос.
- It’s me, Connie, - Лена узнала голос матери Эрин.
– Ты что, еще в Америке? Я рада тебя слышать. Как у тебя дела? - в голосе слышалось смятение.
Тут Лена все поняла, ответила осторожно:
- Ну- у- у… , не так, чтоб слишком хорошо, честно говоря. Ты знаешь, что я имею в виду?
- Юрий тебе рассказал? Я понимаю, ты расстроена, это плохая новость для тебя. Ты из-за этого решила остаться?
Лена встала и отошла в сторону, чтоб не слышали остальные.
- Да, это плохая новость. Не только для меня, но и для тебя, Конни, - в этот момент она не испытывала ничего, кроме ненависти к Эрин, к ее матери, ко всей их семье, переехавшей жизнь ее сына. - Ты, Конни, полагала, что твоя дочь крутит роман с сыном международного банкира? Что его мать даст ему и твоей дочери все? Увы… Теперь я не могу ничего дать своему сыну. Разве что билет в Россию. Теперь фактом является то, что твоя дочь шмонается с нелегальным иммигрантом.
Лене хотелось добавить: «Вы думали, что вы все рассчитали, но это не так». Она помедлила, заставляя себя сдержаться, и произнесла:
- Хочу, чтобы ты отдавала себе отчет в том, что Юрий может оставаться в Америке только пока учится. И если ты рассчитывала таким образом женить его на своей дочери, то фактом является и то, что твоя дочь – несовершеннолетняя и не имеет дохода. А значит, она не может быть и спонсором на получение Green Card. Так что спонсором придется быть тебе, Конни, вместе с твоим мужем. Я гражданка России, от меня тут прока нет. Поняла? Ну все, мне пора на посадку.
У трубы Лена еще раз обняла и поцеловала сына.
- Мам, я не мог поступить иначе. Ты веришь, что я люблю тебя?
- Сынок, и я тебя люблю, ты тоже мне верь, пожалуйста. Тебе придется заплатить цену за свой выбор. Но я буду всегда рядом, чтобы помочь тебе.
Николай и Елена уселись в самолете, им принесли шампанское.
- Я говорил тебе, что Юрка другой, чем ты, - произнес Николай. - Нет у него твоего напора, он просто слабее. Но в нем много других хороших качеств, и он наш сын.
- Ты говорил, это правда. Но я надеялась…
- Тебе очень плохо? Не могу смотреть, как ты убиваешься.
- Мы оставили сына с жизнью, вывернутой наизнанку и летим в страну, вывернутую наизнанку…
- Но пока у нас есть девять часов недосягаемости. Тут нас не достанут, и ничего не случится, пока мы летим. Давай пить шампанское и наслаждаться…
https://www.facebook.com/ElenaKotovaFAN