Посвящаю соседу моему, Куконькину Кондрату. Тот тоже такой же, как описываемый в сиим поэтическом эпистолярии беззаботный мальчик. Тоже, бывает, едало своё беззаботное раззявит-расщеперит и прёт вдоль рельсов как прям не знаю кто (как прям, наверно, кобыла какая! Или даже конь! Или коньская корова прям!). Как его до сих пор какой-нибудь паровоз не задавил своими могучими железными колёсами, я прям удивляюсь, восхищаюсь, любуюсь, негодую и недоумеваю! Ведь нельзя же так! А может, потому, что он пьяный постоянно (да не паровоз, а Кондрат! Чего паровозу-то напиваться? Он и без напивания весь и всегда железный!). Пьяным же, как давно известно, и море по колено, и по забору -- колбаса… Они же, пьянчужки-то эти, не горят, не тонут и под транспортные средства не попадают. Если уж совсем когда в невменяемом состоянии, тогда уж чего ж…Тогда уж конечно… А так-- ни-ни! Даже и не думайте прям совершенно!
В зелёной шапочке мальчонка
Бежал по шпалам между рельс
И не заметил, как подкрался
К нему какой-то паровоз.
И как ему заметить было,
Когда с сачком бежал вприпрыжк,
Надеясь бабочку поймати,
Какая крылышком маха,
Летела этак беззаботно,
Инстинктом, что ль, каким гоня.
А он – за нею. Славный мальчик!
Сачок дрожал в его руке
В надежде радостной пойматья
Такой прекрасной красоты.
И вот когда уж размахнувшись,
Хотел её накрыть сачком,
То за спиной его раздался
Звериный смертоносный рык.
Мальчонка сразу растерялся,
Повёл кудрявой головой,
Надеясь рык причин увидеть,
Но поздно было уж, увы.
Своею чёрною громадой
Накрыл мальчонку паровоз.
Лишь детский крик раздался в воздух,
Перекрывая хруст костей.
А эта грёбская кокетка
(имею бабочку в виду)
Как прежде, крылышком махая
Всё продолжала свой полёт.
Она же крика не слыхала,
И хруст сминаемых костей.
И чем могла б она услышать?
У ей же нет с рожденья ух!
Итого:
Мальчонку тут и схоронили,
У той железновой дорог,
Мамаша горестно рыдала
И колотилась головой.
Папаша тоже хмур стоямши,
Лишь губы толстые поджав
В каком-то прям оцепененьи.
На йих обоих страх смотреть!
Теперь другие паровозы
Как мимо холмик проезжа,
Гудят надрывно в память детской
Невинной светлою душе.
А тот безжалостный убийца
Где-т схоронился, затаясь.
Наверн, в каком-то полустанке
Иль в желдорожновом депе.
Боится, сволочь, отомщенья!
Что разберут по запчастям.
А те смертельные колёса
Вообще закинут за забор.
И будут гнить они в помойке,
И разъедать их будет ржа.
Чтоб никого уж не давили,
Чтоб им самим издохнуть жа!
А я, идя помыться в баню
Иль на концерт какой-нибудь,
Всегда пред тем, как желдорогу
Придётся вдруг переходить,
Смотрю внимательно и долго
По всем железным сторонам:
Не видно ль зверского убийцы?
Ему ж, гадюке, всё равно
Кого давить: мужчин иль деток,
Иль баб, иль древних стариков.
Его желанья кровожадны
В его пугающей красе!
Лишь только бабочк не догонит
Сей отвратительный садист,
И потому царит и пахнет
Над всей Землёю КРАСОТА!