Начало.
Иван Капитонович был убеждён, что за всякой мистикой стоит обычное надувательство, шарлатанство. Именно об этом он сел писать своё очередное донесение начальству.
Как официальное лицо Рязанцев был наделён широкими полномочиями: мог, например, сжечь мост. Но он был убеждён, что дело не в мосте, а в том, что кто-то захотел напугать людей, и у этого "кого-то", есть цель. Конечно, в обширной практике Ивана Капитоновича бывало, что преступления совершались без понятного окружающим мотива, из-за глупого бахвальства или на спор, но здесь не тот случай, он это чувствовал. Гуляя сегодня по кладбищу с Парфёном, чиновник зорко смотрел по сторонам, но не заметил там ни малейшего присутствия разбушевавшихся покойников. "Выкопался", получается, только один — староста Глеб Макарович, но, это могло быть результатом ограбления могилы.
Рязанцев с благодарностью принял кружку тёплого молока, что занесла ему Марфа, и ещё раз подумал, что хорошо бы забрать её с собой, вместо нахального и вороватого денщика. А денщика прогнать — пьёт, шельма, без меры и болтает лишнее.
С этими мыслями исправник отложил донесение назавтра, допил молоко, и сняв сюртук и форменные штаны, забрался под одеяло. Он повернулся на спину и понял, что ему что-то мешает. Привстал и снял с простыни какой-то непонятный липкий корешок, при ближайшем рассмотрении оказавшийся... человеческим пальцем.
Сперва он от неожиданности отбросил его, но затем достал платок и аккуратно подняв, положил его на стол.
"Ну вот, голубчик, ты и попался!" прошептал он, улыбаясь. Теперь только узнать, кто тёрся вчера у моей постели, и готово... И начну, пожалуй, с Савелия.
С тем и уснул.
— Ваше высокородие, вставайте! — услышал он стук в дверь, едва рассвело.
— В чём дело, что такое! — быстро надев брюки, он открыл дверь и оказался лицом к лицу со старостой. Тот был бледен и сильно напуган:
— Там, в Чертовом овраге, утопленник!
Иван Капитонович краем глаза успел заметить большого черного кота, прошмыгнувшего в его комнату. Но было слишком поздно: кот, схватив со стола палец, прыгнул на подоконник.
— Стой, шельма! — Иван Капитонович нагнулся, и подняв сапог, швырнул в кота. Кот, ошалев от страха, выскочил в окно, унося драгоценную улику.
Иван Капитонович выругался.
— Что за... какой утопленник? Кто?
— Без вас, Ваше высокоблагородие, не решились доставать. Народ собрался, все ждут вас.
— Онопченко! — крикнул Иван Капитонович, надевая сюртук. — Возьми ребят, разгоните всех, чтобы никого там не было! Неча деревенским пялиться, не то опять начнут байки про оживших мертвецов травить! И следы, небось, все позатоптали! — с досадой добавил он.
По дороге он с раздражением думал: "Ну вот тебе и отъезд! Угораздило же этого бедолагу в овраг свалиться!"
К моменту, когда Иван Капитонович ступил на мост, местных оттеснили к пролеску. Но те не расходились, желая хотя бы издали поглядеть на мертвеца.
В черной жиже, которой скопилось на дне оврага довольно много, пузырём надулась красная атласная рубаха. Впрочем, это она когда-то была красной, теперь же имела грязно-бурый оттенок с черными разводами.
"Э, да такая рубаха на ярмарке пол-коровы стоит" — подумал Иван Капитонович. —"видать, утопленник-то наш отнюдь не бедный! Да и утопленник ли он?" Он дал сигнал, чтобы достали тело. По колено утопая в черный ил, казаки пытались зацепить покойника баграми. Наконец, это им удалось, и мертвеца подняли наверх и положили на траве. Это был не старый ещё, ладно сложенный мужчина.
О том, что он жил в достатке, было видно по аккуратно подстриженной бороде и отсутствию мозолей на правой руке. Кроме того, на безымянном пальце было кольцо, значит, женат или помолвлен. Иван Капитонович велел солдату разжать левую руку покойника, сжатую в кулак.
— Все что ль, пальцы на месте? — спросил он.
— Все на месте. А в руке...— послышался характерный треск, солдат не особо церемонился, разжимая кулак. — В руке у него... гляди-ка, крестик на цепочке!
Иван Капитонович посмотрел на другую сторону оврага, солнце светило ему прямо в глаза, но он увидел молодую женщину, прижимающую к себе грудное дитя. Она стояла и смотрела прямо на них.
— Онопченко! Кто это? Велено же было никого не пускать! — прикрывая глаза от солнца, крикнул Иван Капитонович секретарю.
— Извините, Иван Капитонович, но я не понимаю! Всех согнали к пролеску. Никаких сторонних, как вы велели!
— А это тогда кто?! — в бешенстве закричал исправник, и указав было рукой на ту сторону оврага, где бушевала кладбищенская сирень, медленно этой же рукой перекрестился.
Молодая женщина с ребёнком исчезла, точно её и не было.
— Онопченко, за мной! — скомандовал Иван Капитонович и побежал по мосту за призраком.
— А с этим-то что делать? — крикнул ему вслед Савелий, кивая на покойника, но исправник уже его не слышал.
Ему давно не приходилось столько ходить, да ещё по лесу и ухабам. Вдвоём с Василием они довольно глубоко ушли в лес — шли по тропе, которая вывела их к лесному озерцу.
— Что мы ищем, Иван Капитонович? — наконец, взмолился Онопченко, одолеваемый комарами.
— Какую-нибудь землянку или лачугу, где могла бы жить та женщина с ребёнком. И ещё останки той, что по словам солдата, привёз сюда нонешний утопленник.
— А ну как это она и есть! А ну, как выжила? И не такое бывает на белом свете! Заснула сном, а потом мольбами мужа случилось чудо и... в позапрошлом году, мне матушка рассказывала...
— Нет, Онопченко, чудес не бывает! — прервал его Рязанцев. — Ты мастер, я погляжу, сказки рассказывать, только не будет здесь хорошего конца: у нас что ни день, то труп.
— А что вы сами думаете, Ваше высокоблагородие? — спросил секретарь, но начальник его вдруг остановился и поднял вверх палец.
— Тсс! Тихо! — прижал он палец к губам. — слышишь?
Секретарь прислушался и покрутил головой.
— Словно колыбельная... — прошептал исправник.
Онопченко снова прислушался. На сей раз ему показалось, что он слышит отголоски грустной песни, которую поют, качая колыбели, матери. Он закрыл глаза, а открыв, увидел, что сапог начальника обвила чёрная гадюка.
— Иван Капитонович... — прохрипел он. — у вас на ноге змея!
Иван Капитонович резко дёрнул ногой. Гадюка, свернувшись в полёте, отлетела и стукнувшись о дерево, упала в заросли малины.
— Надо возвращаться. Не то заплутаем мы с тобой! — устало сказал Иван Капитонович. — Продолжим поиски завтра. Возьмём с собой кого-нибудь из местных, вот, Парфёна возьмём.
— Вы же, Ваше высокоблагородие, говорили, что он помешан?
— Есть такие вещи, Василий, что только помешанные и способны разобрать, что к чему.
Когда они вернулись к мосту, даже самые любопытные разошлись. Солнце палило нещадно и солдаты вместе со старостой сами отошли к пролеску, в тень. Покойника забросали лапником, потому как им уже стали интересоваться мухи.
— Ну как? Нашли чего? — спросил староста, но исправник так на него посмотрел, что у того язык к нёбу присох.
Молчал и секретарь. Наконец, Иван Капитонович сказал:
— Что смотрите? Несите его на ту сторону, и предайте земле. Крест поставьте православный!
— Мы не знаем имени — сказал один из солдат, пожилой казак.
— Скоро узнаем. Сдается мне, что это тот самый человек, что подкупил нашего часового. Н-да, история! — глядя, как солдаты раскидывают лапник, протянул Иван Капитонович.
Он чувствовал себя усталым и разбитым.
Обед накрыли на улице, в тени старых яблонь. Староста вёл себя скромно, лишних вопросов не задавал. Зато у Рязанцева были к нему вопросы. Откуда на его постели взялся палец и кому он принадлежит — вот что предстояло выяснить исправнику. Но поскольку предъявить этот палец он не мог, оставалось помалкивать и ждать когда злоумышленник выдаст себя сам.
Марфа разлила по деревянным плошкам душистую уху. На огромном блюде высилась золотистая гора пирожков с разными начинками. Рязанцев выбрал самый большой и румяный и надкусил.
— Вашвысокоблагородь, Иван Капитоныч! У вас в пирожке — змея! — закричал вдруг секретарь.
Смотрит Рязанцев на пирожок, а оттуда торчит мёртвый палец с почерневшим ногтем.
Сбросив платок и распустив косу, запрокинув голову звонко смеялась Марфа.
Иван Капитонович разлепил глаза и обнаружил себя в постели. На улице действительно смеялась какая-то девка. А у изголовья его кровати сидела сама Государыня. Рязанцева поразила роскошь её платья, резавшая глаз на фоне грубого мужичьего быта.
— Вы очнулись! — радостно сказала царица. — Выпейте отвар. — и поднесла к его губам ковшик.
Отвар был кисловат на вкус, но освежал прекрасно.
— Как же так, матушка? Вы тут, в этой дыре? — он приложился губами к руке, поднесшей ковшик.
— Жалеешь, небось, что сбежал из столицы в деревню? — ласково спросила Императрица. — Был бы сейчас подле меня, граф, а?
— Ваше Величество, я всегда верен вам. На любом посту.
— Бредит, сердешный! Огневица у него. Но зелье выпил... значит, скоро полегчает! — услышал он совсем другой голос, низкий, без прекрасного акцента Государыни.
— Что со мной? — спросил исправник, — но увидев, как потолок пришёл в движение, закрыл глаза и провалился в целебный сон.
Савелий обещал Лукерье за труды курицу, и поймал ту, какую не жалко. Но знахарка указала на самую лучшую наседку.
— Зря ты меня, Савелий Трифонович, обижаешь. — сказала она низким голосом. — А ну как с самим хворь приключится?
— А ты, Лукерья Силовна, не каркай. Если бы не "хфициальное лицо", я б к тебе за версту не подошёл!
— Он государыню в забытьи поминал! Большой человек, на короткой ноге с самой царицей! — уважительно сказала знахарка.
— Эка невидаль! Поминал! — ухмыльнулся староста. — Вон, Фома Ильич, как нажрётси, самого Митрополита поминает, не то что царскую фамилию!
— Зря зубы скалишь. Умный человек призадумался бы, а ты, Савелий Трифоныч, как был дурак, так и помрёшь дураком! — сказала знахарка, подхватила несушку и была такова.
Староста так и не понял, что она имела ввиду, но несушку было жалко. Крякнув, он пошёл в избу, посмотреть, не очнулось ли "официальное лицо".
***
Парфён не ходил к мосту, когда из оврага доставали тело заезжего богача. Он всю ночь молился, просил Божью матерь и Господа Иисуса Христа простить его за то, что ослушался своего духовника, и вступил в разговор с мёртвыми. Отец Гермоген был уверен, что Парфён слышит не усопших, а "посланных нам на погибель", сиречь бесов. А избавиться от них можно только постом и молитвой.
Утром Парфён хотел отправиться в церковь, что была в соседнем селе, и покаяться. Однако увидев людей на мосту, он испугался, что Иван Капитонович снова заставит его задавать вопросы покойнику.
Теперь узнав, что Иван Капитонович лежит в забытьи, Парфён решил, что тот отделался гораздо легче его самого. Он поцеловал жену и маленького сына и отправился на покаяние. Идти до Просолова, если по дороге, было часа два и Парфён шёл, размышляя о том, что отдал бы многое, лишь бы слышать только живые голоса.
Сзади послышался шум и вскоре Парфён увидел крытый возок. Такие обычно были у цыган, они перевозили в них свой скарб и чумазых ребятишек. Парфён отошёл в сторону, чтобы кибитка его не задела, но она остановилась.
— Тпрууу! — притормозил коня заросший чёрной бородищей по самые глаза цыган. — Здорово, мужик. Дорогу до Просолова покажешь?
— Отчего не показать? — сказал Парфён. — Поезжай, мил человек, прямо, на развилке не сворачивай, держись поля.
— Может, сам покажешь? — цыган подвинулся, предлагая Парфёну сесть рядом с ним. "Что-то в нём есть отталкивающее" подумал Парфён, но вспомнив, что идёт на исповедь, устыдился своих мыслей. Он шагнул к возку, чтобы принять приглашение и сесть рядом с возницей, как вдруг услышал голос:
— Парфён! Нет!
Ему показалось, что и цыган услышал, потому как лицо его тотчас потемнело, а очи стали источать такую злобу, какую не могут источать человеческие глаза.
— Не садись к нему, — продолжал голос, — иначе не видать тебе больше ни жены, ни сына, ни света белого!
Парфён захотел поднять руку чтобы перекреститься, но не смог: рука стала такая тяжёлая, что он едва не упал, потеряв равновесие. Бес оскалился и стегнул, что есть мочи, страшного своего коня. Возок понёсся вперёд, оставив ошалевшего Парфёна в облаке пыли.
Подходя к храму, Парфён приготовился броситься в ноги отцу Гермогену, чтобы простил за ослушание и не изверг за то из лона Церкви. Внутри храма было безлюдно, лишь дьякон читал Псалтирь. Парфён смиренно ждал, пока он остановится, чтобы перевести дух.
— Мне бы отца Гермогена повидать. — сказал он, улучив момент.
— Не можно. Уехал в Самару, будет не скоро! — сказал дьяк, смочив горло из привязанной к кушаку фляжки.
— А кто вместо него?
— Отец Александр едет. Заждались: два покойника хотят, чтоб их отпели, два младенца, чтоб покрестили, стало быть, все ждут.
— И я, значит, подожду. — вздохнул Парфён. Ему хотелось рассказать о том, что произошло с ним в пути, но дьяк снова начал чтение и Парфён слушая его, задремал.
#мистика #страшные рассказы #мила менка #рассказы