Первым с фронта вернулся Ивашка Акундинов. Вернулся он, конечно, не сам. Его вернули «под чистую». Нога его осталась в танке, когда бронебойный снаряд прошил лобовую броню насквозь, убил экипаж, и поджег танк, перемешав осколками Ивашкин сапог с плотью. Ожог был таким, что правая сторона его лица стала похожа на кору диковинного дерева, постоянно скалясь несколькими зубами, Глаз не закрывался, и был закрыт черной повязкой.
По селу, скрипя костылями, и загребая пыль носком сапога, шел солдат. На его груди позвякивали медаль «За отвагу», и солдатский «Орден Славы». Солдат смотрел по сторонам, и обида скупой слезой скатывалась по щеке. Односельчане отводили глаза, и старались скрыться подальше с глаз, словно он, можно сказать – Герой, уважаемый в селе человек, тракторист Иван Гордеевич Акундинов, нехристь какой, аль прокаженный. "Да, что ж такое – то? Поди, рожа у меня теперь лешачья? Раньше как? Ивашка, да Ивашка, а на тракториста выучился, да какой трактор получил, гусеничный, «Сталинец», на весь район единственный, так сразу – Иван Гордеич! А теперь, вона, гляди, носы воротят".
Не знал Иван Гордеевич Акундинов, чего односельчане прячутся, да «носы воротят». Не носы они воротили. Не могли они сказать Гордеичу правду. Языки не поворачивались. Друг детства сказал. Не побоялся. Подошел к солдату, обнял крепко.
-Ну, здравствуй, Ванятка! С возвращением тебя, дружище мой закадычный! Ты уж прости увечного, что не бил фрица рядом с тобой, сам знаешь «культяпка» моя стрелять не может.
-Ничего, Мишаня, набил я их много. За двоих набил. Да, видишь, тоже вот «культяпку» заработал. У меня внизу, вверху у тебя, вот и будем помогать друг другу. А скажи ка мне друг мой сердешный, чего это народ от меня прячется?
-Да какой народ, Вань? Бабы одни. Мужиков – я да ты, да Силантьич, председатель, хрен старый. А бабы -то они боятся.
-Да чего боятся?! Скажешь, наконец? Крутишь вокруг да около!
- Тут, Вань, такое дело. «Понесла» твоя Прасковья, от немчика. Пацанчик у неё. Месяцев семь. Похоронку на тебя получила, и как сбесилась. Там, где кузня, немцы танки ремонтировали. Так повадился к ней начальник ихний. Ну, и слюбились вроде как. Почти год они тут простояли. Поле, что за кузней, все танками уставлено. Не паскудили они тут. Подкармливали. Да, благодаря им, и выжили наши бабы. Вот на это и повелись многие. Наши как поперли их, все танки пожгли, и немчура вся разбежалась. А Прасковья твоя, родила мальчонку. Бабы то с ней теперь не якшаются. Ээ, Вань. Ты чего?
Иван медленно опустился на лавочку. Полез в вещмешок, и достал флягу со спиртом. Мертвым голосом произнес:
-Давай, за встречу. -Молча выпили. -Пойду я.
-Ты не чуди там, Вань, не исправишь ничего, а беду на свою голову накличешь.
Иван молча поднялся:-Ну, бывай. – Закинул на плечо вещмешок, и ещё больше сутулясь, побрел к своей избе. Не замечал Иван ни полуразрушенного села, ни баб, бросающих на него из под платков жалостливые взгляды.
Потоптавшись у покосившегося плетня, Иван тяжело поднялся на скрипучее крыльцо, толчком распахнул дверь и вошел в избу. Прасковья сидела на лавке у стола, бледная как смерть. Он тяжелым взглядом осмотрел горницу, потом уставился на Прасковью.
-Ванюша… - Иван махнул рукой, молчи, мол, и подошел к детской люльке. Белокурый малыш спал, причмокивая во сне губами. Долго смотрел на него, потом подошел к столу, достал из вещмешка хлеб, консервы, кусок сала, и положив на стол, молча повернулся и вышел.
Поселился Иван в отчем доме. Надо было жить дальше. Как жить с культей ниже колена? Неделю он колдовал над дубовым поленом, вырезая себе протез. В ход пошло все. Солдатский ремень, старые сапоги, вожжи, найденные на бывшей конюшне. Протез удался на славу. Поначалу культя сильно болела. Иван скрипел зубами, но терпел. Вскоре он ходил, опираясь только на посох. Мишаня «прописался» у старого друга.
Весна сорок четвертого вступала в свои права. Буйно просыпалась природа. Поля зарастали высокой, сочной травой. Как известно, травой сыт не будешь. И наступающую армию тоже чем-то надо кормить. Силантьич вернулся из района удрученный, и хмурый. Задача перед ним стояла невыполнимая. Вспахать близлежащие поля, и через три недели начать посевную. Семенным зерном район поможет. Поможет-то, поможет, а чем пахать? Да и поля изрыты воронками, а убиенных то там сколько? Вон, рядом поле начинается, за кузней, а толку? Все танками заставлено. И не ходит на него никто. Боятся. Снарядов много валяется. Разнесет ненароком в клочья, не за понюх табаку. И смердит сильно. Супостат германский внутрях танков догнивает. На бабах пахать, что ли? И так, болезные, кожа да кости. И скотинки – три лошади никудышних, да пять коров худосочных. Собрал Силантьич свой «колхоз».
-Что делать будем, бабы? Мужиков то у нас, полтора человека, и две культи. А осенью-то, район и спросит – где, Силантьич, хлебушек, который ты вырастил? А? И поедет Силантьич лес валить, куда подальше. Такая, вот незадача.
Иван с Михаилом переглянулись, и вышли в сени, «козьими ножками» побаловаться. Им вслед доносился шепот баб : -Оёё, ой! Да что с них толку? Так, обуза одна.
Зачастили Иван и Мишаня на поле шастать, где танки стоят. То у кузни крутятся, гремят чем-то, то снова на поле, в траву густую ныряют, и там снова гремят. Однажды пропали на несколько ночей.
-Сгинули они там, что ли? – перешептывались бабы. Даже вездесущие пацаны ничего узнать не могли. Боязно.
Тем временем, от рассвета и до заката, друзья, пропитанные от напряжения потом, носили неразорвавшиеся снаряды на край поля, осторожно складывая их в пирамидки. Затем воткнули в землю длинный шест, с прибитой фанеркой, на которой углем было написано – МИНЫ. Самой жуткой работой было извлечение останков танкистов. Их захоронили в большой воронке от снаряда. Вбили кол, и на него надели полуистлевшую немецкую пилотку.
Через люк в башне, в танк протиснулся Иван. Следом, обо что-то стукнувшись, и отпустив матерок в адрес конструкторов, неуклюже влез Михаил. Заняв место механика-водителя, Иван удовлетворенно хмыкнул. -Недурно! Удобная машина! Умеют же, нехристи окаянные делать!
-Ну, что Вань, пробуем? - прокричал Миха, -Ну, с богом! Заскрежетал стартер. Танк несколько раз чихнул, и выпустив кольцо дыма, мягко зарокотал мотором. «Урааа!!» заорал счастливый Мишаня.
В селе ничего не могли понять. Целый день на поле урчал двигатель, раздавались металлические стуки. Идти смотреть боялись. Еще живо в памяти это урчание, когда танки, проламывая избы, показывали свои стальные жала, плевались огнем, и снова пятились в заросли огородов. А смертельно уставшие, но счастливые друзья, утаскивали с поля подбитую немецкую технику. К вечеру все стихло.
Была теплая весенняя ночь. Огромная луна заливала таинственным светом окрестности, рисуя картину нереальности окружающего мира. Силантьичу не спалось. Он ворочался, кряхтел. В сенях плавали клубы махорочного дыма. Ходил по горнице, бросая косые взгляды на приготовленный узелок с бельишком, теплыми носками, и всякой мелочью, необходимой для путешествия в Столыпинском вагоне. «Ёк макарек, пойти, и завтра же сдаться в райком? Не потяну я такую ношу. Не на себе же пахать эти чертовы поля?» Вдруг за окном раздался гул мотора, и лязганье гусениц. Силантьич метнулся к окну, и приподнял занавеску. Мать честная!! От неожиданности даже присел за подоконник. Протер глаза. Нет, не приблазнилось. По улице полз танк с крестами на башне. "И откуда же их лихоманка принесла?! В лесу, что ль прятались? Уж забывать о них стали! Срочно в райком надобно! А как? Заметят! Не сдобровать тогда. Да, что ж это такое?!" Он, по привычке, схватился за телефон, который молчал уже года два. Тем временем танк заполз за кузню, и минут через десять покатил назад. «Ишь, разъездился, ирод! Как у себя дома!» Тут Силантьич увидел, что танк тянет за собой… ПЛУГ! Да на кой ему плуг?? Тащил бы стрелялку какую, понятно, а то плуг! Перепились они, что ли? Телефон продолжал так же упрямо молчать. Силантьич на четвереньках подполз к кровати, и с головой накрылся одеялом. Так будет безопаснее. И незаметно забылся в тревожном сне.
Разбудил его стук в окно, и крик соседки Таранихи: -Вставай, хрыч старый! Дрыхнешь, как боров! Так и смерть свою проспишь!
- Ты чо раскудахталась, курица ты безмозговая! Немчура в селе на танках катается, а её «прет» всю, рот до ушей!
-Ты, старый, совсем умом ослаб! Али с похмелья? Какие к бесу немцы? Ты глянь, что твоя танка на поле вытворяет!
Силантьич, в одном исподнем, стремглав выскочил на улицу. На краю поля собралось все женское население колхоза. Смотрели молча, раскрыв рты. По краю поля полз немецкий танк, а за ним тянулась черная полоса жирной, плодородной земли. На башне сидел счастливый Мишаня, и размахивал своей промасленной кепкой. Немецкая машина запахивала свои грехи, сотворенные ею на этой земле. Силантьич как подкошенный рухнул на колени. По его морщинистым щекам бежали крупные слезы. -Мужички вы, мои родненькие! Золотые мои! Спасли старика от позорища. По гроб не забуду! А я-то, дурак старый, думал о вас как! Ишь, Ивашка, Мишанька, а они-то, настоящие Человечищи!
Иван уставшими, красными глазами смотрел в открытую бронезаслонку танка на толпу несчастных, изможденных женщин, и полуголодных детей. «Проклятая война! Ради чего страдали эти простые русские бабы? Чем так прогневили Бога?» Вдруг, в стороне от толпы он увидел одиноко стоящую фигурку с тряпичным коконом в руках. Танк остановился. Иван, сильно прихрамывая подошел к Прасковье: -Ну, чего на холоде стоишь? Ребятёнка застудишь. Аль мужа кормить не надо? Иди домой, снедь готовь. Запашу поле, вечерять будем.
Уважаемые подписчики и читатели!
Канал существует только благодаря Вам и Вашим прочтениям разных историй опубликованных на канале. Не забывайте об оценки рассказа.
Канал "Стэфановна" предлагает Вашему вниманию другие рассказы.
Как хочется остановить время
Доброго вам здоровья, удачи и всех благ.
С уважением, Стэфановна