Тридцать две комнаты, все меблированные, не считая часовни, не считая двух благородных башен, где спрятаны туалеты, не считая этой огромной оранжереи, глупо ориентированной на север, так что олеандры регулярно гибнут там каждую зиму, не говоря уже о флигеле садовника, конюшне, которая станет гаражом, различных хозяйственных постройках, хижинах, возведенных по всему парку и посвященных какому-нибудь святому, свернувшемуся калачиком в своей нише и служащему эстафетой в дни Рогации... Я забываю о двух или трех голубятнях, давно покинутых воробьями, о трех колодцах, которые были засыпаны, но все еще увенчаны тесаным шифером, о двух торжественных мостах, перекинутых через ручей Омме, о нескольких пешеходных мостиках и примерно тридцати каменных или деревянных скамейках, разбросанных тут и там по парку, чтобы со временем разложить по местам выдающуюся усталость хозяина.
Кроме гостиной, паркетный пол которой, уложенный прямо на землю, приходится менять каждые десять лет, все комнаты вымощены терракотовой плиткой. Я говорю "вымощена", потому что эти плитки даже не соединены. Хуже того, кухни имеют право только на шифер из Нуайан-ла-Гравойер, в плитах, нечетко сцементированных глиной. Здесь мало печей, зато есть огромные камины с чугунными андиронами. Добавьте к этому плохое сообщение по объездным дорогам, загроможденным кочанами капусты, чисто местное, а значит крестьянское, снабжение, климат, прекрасно определяемый старым девизом хозяев этих мест, Соледотом: "Луис, мой солнечный свет! "Вы, несомненно, согласитесь со мной, что наша Бель Анжери пригодна для жизни только летом, когда болота Омме дымятся на солнце, затем высыхают, образуют корку и растрескиваются в плиты, по которым ступают легкие шаги детей в поисках яиц рачков.