Мягкое, но крепкое лето согревало эту безупречно свернутую бронзу: три шпиля гадюки, чтобы искусить ювелира, минус классические сапфиры глаз, потому что, к счастью для меня, эта гадюка спала.
Он слишком много спал, возможно, ослабленный возрастом или уставший от жабьего несварения. Геракл в колыбели душит рептилий: вот объяснение мифа! Я поступил так, как должен был поступить он: быстро схватил зверя за шею. Да, за шею, и это по величайшей случайности. Короче говоря, маленькое чудо, которое должно было войти в священное писание семьи.
Я схватил гадюку за шею, точно над головой, и сжал. Этот внезапный толчок, как часовая пружина, выскочившая из корпуса - а корпус для моей гадюки назывался жизнью, - этот отчаянный рефлекс в первый и последний раз, запоздавший на секунду, эти витки, эти размотки, эти холодные витки вокруг запястья, - ничто не заставило меня отпустить. К счастью, голова гадюки треугольная (как у Бога, его старого врага) и крепится на тонкой шее, где может расположиться рука. К счастью, кожа гадюки грубая, сухая от чешуек, лишенная защитной вязкости угря. Я сжимал его все сильнее и сильнее, нисколько не волнуясь, но заинтригованный этим неистовым пробуждением предмета, очевидно, столь спокойного, столь достойного быть среди игрушек всех остальных. Я сжалась. Хватка розового карапуза стоит тисков. И когда я это делал, чтобы лучше рассмотреть и научиться, я поднес гадюку близко к своему носу, очень близко, очень близко, но, будьте уверены, на достаточное количество миллиметров, чтобы клыки не получили свой последний шанс, сочась яростью.