Дорогие мои подписчики! Рискнула предложить вам один из моих детективов, который кажется мне увлекательным и оригинальным. Очень прошу оказать мне честь - его прочесть. Буду признательна за ваши отзывы.
В проходную этого известного провинциального театра я вошла, грохоча большим ведром, предназначенным для варки ухи – разумеется, на свежем воздухе. Ведро было выковано, сварено специально для моего родственника, живущего на одном из северных островов. Он привез мне его в деревню для демонстрации настоящей ухи, заодно прихватив с собой свежих налимов, щук и еще какую-то прекрасную подводную живность, которая попадается на зимней рыбалке. Угостив меня ухой, ведро он опрометчиво оставил. И вот теперь, узнав, что я поеду в театр, то есть буду в городе, мимо которого он как раз проедет на поезде и поезд его остановится здесь аж на двадцать минут, он уговорил меня соединить театр с ведром и вокзалом. Я согласилась. Ввалившись в проходную в волчьей шубе, в которую заставил меня облачиться трескучий мороз, и громыхая ведром, от малейшего колебания издававшим звук церковного колокола, я повергла дежурных в полный восторг. До этого они уныло переговаривались, безнадежно глядя на телефон – видимо, ждали звонка, который так и не прозвенел. Зато я прозвенела, что мне нужна Анна, одна из театральных начальников, что мы договорились о встрече и так далее. Надо сказать, что телефон Анны я благополучно забыла в своей деревне вместе с одним из мобильников, а потому попросила немедленно соединить меня по внутренней связи. Меня соединили. Анна что-то кому-то кричала, а потом плюнула – мне показалось, что прямо в мое ухо, и прохрипела, что вот, всегда так, когда приезжает нужный ей человек, ее почему-то вызывает бездельник-директор, и будет пудрить ей мозги, и что я должна набраться терпения, сидеть и ждать, когда она заберет меня в свой кабинет. Вот почему я тихо села рядом со своим ведром – естественно, не ожидая никаких неожиданностей, а тем более встрясок, и совершенно забыв о том, что всю жизнь они сыплются на меня нескончаемым потоком.
Между тем в длинном коридоре, примыкающем к проходной, послышался гул. Женщины-дежурные тут же стали готовить кофе. Коридор заполнился актерами в средневековых костюмах – господи, в русской провинции то и дело играют Гамлетов и Ричардов третьих, распылять свои таланты на собственную классику явно не принято. Часть персонажей высыпала прямо к стойке, отделявшей меня от коридора. И тут что-то произошло с пространством, в котором я пребывала. Я оказалась в вакууме. Меня окружала оглушительная тишина. Такая, что загудели уши. И прозвучал – то есть мне показалось, что прозвучал – выстрел! Прямо в меня! Я шевельнулась, задев ведро, которое с церковной надсадой прозвенело свое «бум-бум», и подняла наконец свою склоненную словно для битья голову. Прямо на меня смотрел старый морщинистый козел в бархатной куртке и немыслимых панталонах, и в его безумных глазах был… страх! Я оглядела себя – чего его так напугало? Вроде из моей шубы ни один настоящий волк не выглядывает. А он продолжал ужасаться и стрелять! Да что же это за твою… Мне захотелось выразиться в рифму, но я себя сдержала… Сдержала… Как тогда, много-много лет назад… Я усмехнулась, глядя на самою себя как бы со стороны, и поняла – все дело в том, что он узнал меня раньше, чем я его… Он узнал меня сразу, как только увидел. А я… Виталий…. В театре почему-то звали его Витолан, с этим именем хорошо рифмовалось слово талант. Но кроме рифмы талант и Витолана ничего не связывало. Зато Витолан обладал другими свойствами, больше подходящими подлым людям – он был клеветник. Он этим жил. Как Дракула. Клевета заменяла кровь. И когда я, молодая несмышленая актриса, появилась в маленьком городском театре, вдали от родного своего дома, появилась в надежде на высокое искусство, то столкнулась прежде всего с высоким уровнем сплетен, домыслов, пересудов, косых взглядов и прочего хлама, никак не вписывающегося в мои понятия о классическом русском театре. Мир сплетен жил параллельно с репетициями, выпусками спектаклей. И если вторым процессом командовал главный режиссер, ни рыба, ни мясо, то первым, клеветническим миром правил Витолан. Очевидно, до моего приезда у него долгое время не было добычи, ибо он сразу взял меня в оборот. Явившись с бутылкой вина в общежитие, где мне выделили комнатку, он был немедленно отправлен за порог. На следующий день попытка повторилась – с тем же для него успехом. И тогда он закружил надо мной коршуном. Все, что было самым обидным для молодой девушки, прозвучало в мой адрес. Причем с мерзкими «подробностями» - очевидно, опыт Витолана в общении с женщинами был немал.
И тогда под натиском Витолана и поверивших ему коллег я опустила руки и уволилась из театра. Я вычеркнула его из своей жизни. Я никогда его не вспоминала. Но, очевидно, праведный гнев жил во мне все эти годы, прятался в каком-то потаенном уголке, потому что сейчас я резко встала и попыталась расстегнуть волчью шубу, чтобы вытащить для этого козла пистолет! Чтобы увидеть его сморщенную и еще более испуганную рожу! Пистолет у меня разрешенный, просто чтоб попугать. Но этого падла не знает. Однако шуба, которую я надевала крайне редко, не поддавалась. Тогда мой кулак, оказавшись на стойке, стал выбивать такую угрожающую дробь, а губы мои выплевывали столь редкостные ругательства, что обе дежурные застыли. И вдруг одна резко дернулась, схватила стакан с кофе и протянула его козлу. В это время из меня летело что-то типа: «Так тебя еще не отравили, как ты травил людей и жил этой самой отравой, но теперь я знаю, где твое козлиное логово!» И так далее. Он как-то судорожно глотнул кофе, так и не взяв в руки стакан, он оставался у дежурной, и вдруг повалился набок, а потом грохнулся об пол. Я заглянула за стойку, надеясь увидеть там черную лужу, какие бывают в сказках, когда погибают злодеи. Но там лежал старик с закрытыми глазами, а дежурные кричали, что Виталеньке надо немедленно вызвать скорую помощь. Осиновый кол тебе, а не скорую, злобно подумала я и, подхватив ведро, выбежала на улицу. Ведро заставило меня взглянуть на часы – через сорок минут подъедет поезд с родственником. Я села в троллейбус и отправилась на вокзал. С этого же вокзала минут через тридцать после родственника отправится моя электричка – в деревню. Приеду, позвоню Анне, извинюсь.
Передача ведра состоялась вовремя. Родственник был мне очень признателен, он уже считал свое изобретение потерянным. Однако его смутил мой воинственный вид.
- Чего случилось-то?
- Встретила козла, который меня оклеветал. Много лет назад.
- В морду заехала?
- Да нет. Он упал. Вроде плохо ему.
- Артист!
- Ага.
- Что – ага?
- Он артист. Здесь, в театре.
- А-а-а… А в морду надо бы. Заехать. Все-таки. Хоть и через много лет.
- Ага. Но уже не успею. Домой сейчас поеду.
Я представила, как моя рука тонет в дряблой коже, как мне противно, как бегу я к спасительной раковине, чтобы вымыть руки. Да меня элементарно стошнило бы! И кому будет плохо? К тому же… Прошло много лет и этот тип, возможно, давно расплатился за свои злодейства. Но нет, нечего и обманывать себя. За мою душу нельзя расплатиться. А он ее перевернул, он коснулся ее грязными руками, он оторвал от нее большой кусок, а именно в нем хранились моя вера в доброту, справедливость, в умных, сильных людей, готовых прийти на помощь слабому, в то, что все на этой земле должны любить и понимать друг друга. Иначе на нашей планете воцарится холод и смерть. Да разве такое возможно? Моя наивность строилась на жизни моих родителей, бабушки, безмерно любивших все вокруг…
Я уже подъезжала к своей деревне, когда в телефоне высветился знакомый номер. Я ответила.
- Ганкин умер! – прокричала мне Анна.
Надо же… А я забыла фамилию. За глаза его, конечно же, называли Поганкиным.
- Да?
- Что - да? Ганкин умер! Инфаркт. И тут говорят, что это ты его убила!
- Ага. А еще пусть скажут, что он выпил отравленный кофе.
- Какой кофе?
- Ну, он глотал какую-то гадость, которую ему дежурная приготовила.
- Постой. Так ты что, его знала?
- Возможно.
- Говорят, ты на него шипела. И называла его ко… ко…
- Не изображай курицу! Я называла его козлом! Старым.
- Ну да. И тут сейчас понаехали… Ты понимаешь, что я должна тебя назвать?
- Да ради бога!
- Так ты его не…
- Да я его не касалась! Все же видели. Был полный коридор этих ваших средневековых рыцарей и дам в пропахших нафталином или какой-то другой дрянью платьях. От одного этого запаха можно концы отдать.
- А чего ты такое сказала-то ему?
- Да ничего. Кроме козла. Не успела. Он откинулся, как говорят мои дети.
- Слушай, я не понимаю. Это старый больной человек. Ты чего с катушек-то съехала?
- Это ты уже по заданию органов вопрос задаешь? А вот не скажу!
- Ну… почему?
- А потому, что сказать нечего. Вот взглянула я на него и он мне не понравился! Понимаешь? Вот и прошипела про козла. А уж что там кто вообразил… Ты виновата. Тебе надо было вовремя ко мне прийти. Несмотря на вызов к директору. А ты не пришла. Вот этот ваш Ганкин и очутился на том свете. Но я бы кофе исследовала. Он как его глотнул, так и повалился. Может, эта дежурная ему за что-то мстила. Ань, мне правда так показалось. Потому что такие как этот Поганкин от моего козла в ступор не впадают. Тем более не умирают.
- Такие, как этот По… Тьфу! Значит, ты его все-таки знала!
- Мой поезд приближается к моей деревне. Я уже вижу трубу бывшего кирпичного завода. И готовлюсь выходить…
- Ладно. Пока помолчу. Но если из меня будут вытряхивать сведения о тебе…Кстати, я могу сказать, что не знаю твоей фамилии… Что какая-то баба попросила прочесть ее пьесу… Вообразила себя драматургом…
- Да говори правду, чего уж.
- Ну, посмотрю.
В тот день я была дома одна. Закрылась на все замки, села и стала думать. Вопрос был один – отчего этот гад все-таки помер? От моей волны ненависти и способности отомстить? Да этого просто не может быть! У таких очень, очень толстая шкура, а вместо человеческого сердца – комок ни на что не реагирующих мышц, перекачивающих кровь… Хотя в какой-то миг в его глазах промелькнуло нечто очень жалостливое. Но этот миг ни о чем не говорит. А вот кофе… Если он был сердечник, то подсыпать в кофе сильнодействующее средство не составляет труда. Однако кофе наверняка проверят, это опасно. А еще… Все-таки странный, очень странный запах шел от этих нелепых старых костюмов. Наверняка они вредны для здоровья. Я в своей редакции, например, не могла долго читать старые, пожелтевшие газеты – мне становилось дурно. Я бы проверила, с помощью какой химии эти костюмы сохраняют и как это может повлиять на человека, надевшего на себя старое тряпье. И в карманах бы каждого костюма порылась. Я ведь вместе со своей подругой, знаменитой Валентиной Орловой, частным детективом, раскрыла не одно криминальное дело. И все мои романы и повести - это итог моего участия в расследованиях. Теперь мы это делаем с Зоей Алексеевной, уже в пенсионном возрасте ставшей частным детективом, ибо Валя на время отошла от дел, родив сына и занимаясь исключительно собственной семьей. Но только Зоя Алексеевна живет далеко от моей деревни. Знаю, знаю – стоит мне позвонить, и она сядет в первый же поезд, идущий в моем направлении. Но пока я все-таки подожду. Хотя бы первых результатов работы следователей. Патологоанатома.
Я вспомнила, как уезжала из негодного театра, как никто мне на прощание не подал руки. Правда, одна актриса, Людмила, хотела меня проводить, но я ей этого не позволила, чтобы костлявая длань Витолана не коснулась и ее. Актриса эта была замужем, но я рассудила, что это может его не остановить. Витолан оказался главнее главного режиссера. И скалу эту мне было не покорить. Господи, да какую скалу? В это гнилое болото мне было не влезть. Даже для того, чтобы спасти самою себя. Я уезжала оклеветанная, оплеванная, с клеймом на всех местах, которые украшают женщину… Так я спасла себя. И тогда плевать мне было на свою репутацию! Когда в тебя готовятся вонзить холодный стальной клинок, и ты бежишь без оглядки – это ведь спасение, правда? Правда. Но что-то, видимо, не совсем тогда сработало в моем спасительном и решительном действии. Горечи-то вон сколько осталось! И ненависти.
И еще мне был чрезвычайно интересен один момент. Витолан не был дураком. Тем более – наивным человеком. Он прекрасно понимал, что в отношении меня совершил зло. И обратись я тогда в милицию, это зло было бы квалифицировано как преступление. И вот вопрос – зачем же он меня узнал? То есть – зачем он явно дал мне понять, что узнал меня? Два ответа высвечивались мне словно на киноэкране. Первый – раскаяние. Я вовсе не исключаю, что такие люди время от времени стремятся покаяться. Особенно когда на них наезжает старость, одолевают болезни. Однако второй ответ казался мне более правдоподобным – Ганкин стал немощным, сил на привычные «подвиги» уже не хватало, из его жизни давно исчезли корчащиеся от боли и несправедливости жертвы, а последовавшая за этим пустота не давала нужной энергии. Вот он, увидев меня, и намеревался хоть на несколько минут возродить свое прошлое, злую силу, без которой уже не мог существовать. Он не хотел промедления, стремился, чтобы я его быстрее узнала!
Однако на все это накладывался еще один небольшой вопрос – а как он меня сразу узнал? Ведь столько лет прошло… У меня и лицо-то стало другим. Уж не говоря о комплекции. Даже глаза изменились. А он узнал. Он об меня словно обжегся. Я вспомнила, как живущая тогда в соседней комнате Людмила вдруг предположила, что он в меня влюбился. Я тогда расхохоталась. А она заметила, что в истории было немало случаев, когда садист влюблялся в свою жертву.
Но самое первое, что я прочла тогда в его глазах – это испуг. И почему же он меня испугался? Одновременно – и узнал, и испугался… Бояться-то меня ему чего?
Нет ответов на эти вопросы. Пока нет.
