9
Он вдруг резко посмотрел на меня, и я заметил в его взгляде выражение полной безнадежности.
— Не надо хоронить себя заживо, Виктор Петрович, — стараясь поддержать его морально, промолвил я. — Возможно, скоро произойдут большие перемены в политической жизни нашей страны. И миллионы ни в чем не повинных людей выйдут на свободу. Ведь были же в истории Русского государства подобные жестокости. Возьмите, к примеру, татаро-монгольское иго ... или нашествие поляков Лжедмитрия первого и второго.
— Вы эти события в истории России не равняйте с инквизицией в настоящее время, — перебил меня Родин, двигаясь по нарам ко мне поближе. — Поймите, истина в том, что в те далекие времена русский народ постоянно вел борьбу против угнетателей, с мечом в руках приходивших покорить Россию. Сейчас времена другие ... Насколько мне известно, гигантский карательный аппарат, созданный Сталиным, продолжает действовать по-прежнему, даже после великой победы. Я предчувствую, что эта система не скоро закончит свое существование.
— Но все равно когда-нибудь это должно кончиться? — возразил я, когда он на минуту умолк.
— Разумеется, ничто в этом мире не вечно. Но такое произойдет не скоро. Слишком глубоко пустила корни политика бесправия и жестокости. — Родин посмотрел по сторонам, потом задумчиво окинул взглядом внутренний полумрак барака и как бы в подтверждение уже сказанных слов продолжил: — Вот посмотрите, в каких невыносимых условиях находятся заключенные. Ведь этот лагерь не является штрафным или строго-режимным. Люди в чем работают, в том же рванье ложатся спать на голые нары. Практически все лишены медицинской помощи. Нет санитарной части для тяжелобольных, кроме грязного барака для доходяг и маленького перевязочного пункта на случай открытой раны у заключенного. Много на Урале лагерей, и все они очень похожи.
— Неужели нет лагерей лучше этого? — удивленно спросил я и тут же вспомнил, что совершенно забыл о его просьбе.
— Наверное, бывают! — улыбнувшись, ответил Родин и спрыгнул с нар.
— Подождите, давайте сейчас попробуем решить ваш вопрос, — произнес я и спрыгнул вслед за ним.
Мы вышли из барака и направились в юрту к старшему нарядчику лагеря.
Юрта, где жили все активисты лагеря, или лагерные придурки, как их обычно называли, находилась почти рядом с центральной вахтой и главными воротами, откуда постоянно по утрам выводили колонны заключенных на работу. Юрта была маленьким круглым деревянным помещением, довольно уютным внутри. Я вошел в юрту один, Родин остался за дверью. Старший нарядчик по фамилии Кузин как раз оказался на месте, его подручные в это время отсутствовали.
Кузин был высокого роста, худощавый, с широким скуластым лицом и чем-то напоминал Емелю-дурака из иллюстраций к детским сказкам. Он был осужден по политической статье к двадцати пяти годам лишения свободы.
Как бригадира, он знал меня в лицо.
— В чем дело? Чего пришел? — строго спросил он, приближаясь ко мне и недовольно морщась.
Я сразу объяснил цель своего визита.
— А ну, покажи мне этого молодца. Я гляну на него.
Когда Родин вошел в юрту, старший нарядчик окинул беглым взглядом невзрачного посетителя:
— Зачем тебе этот старый доходяга? Какой с него толк будет в твоей бригаде?
— Такой же, как и у Зуева, — ответил я, беспокоясь, что эта беседа будет не в мою пользу.
— Ты с Зуевым не равняйся, — возразил насмешливо Кузин. — у него все доходяги работают как лошади. Он мертвого заставит шевелиться. Его бригада в почете у начальства. А твоя тащится в хвосте. Тебе нужны мужики молодые, здоровые, чтобы поправить дела в бригаде.
С большим трудом мне удалось все же уговорить Кузина удовлетворить мою просьбу.
Вернувшись в барак, я все еще находился под впечатлением беседы с Родиным. У меня из головы никак не выходил припев песни чекистов: «Мы на посту ... Мы начеку ... А мы возьмем в ОГПУ ...»
Завалившись на голые нары, я долго не мог уснуть.
На следующий день Родин перешел в наш барак и стал моим соседом по нарам.
Как ни странно, но Культяпый не проявил никакого интереса к переходу Родина в мою бригаду. Мои опасения по поводу возможных объяснений с ним не оправдались. Неожиданностью для меня была также дружба, возникшая между Родиным и Махоткиным. Эти люди, казалось, совершенно разные во всем, что касалось их социального происхождения и интеллекта, на моих глазах становились просто закадычными друзьями. Они быстро перешли на «ты» и, где бы я их ни видел: на работе или бараке, — везде старались быть вместе. Часто, когда они беседовали, я оказывался третьим лишним. Не знаю, может быть, эти беседы я находил слишком однообразными или сказывалось различие в возрасте между мной и ими, но именно тогда у меня появилась привычка бродить вечерами в одиночестве по лагерю. В зоне в это время всегда царила тьма. Освещалось только ограждение из колючей проволоки. Почти все заключенные после десятичасового рабочего дня отдыхали, и только около кухни, на помойке, нередко царило бойкое оживление. Истощенные до крайности зеки, или доходяги, как их обычно называли в лагере, копались в помойной яме. Эти сцены будили у меня ассоциации с концентрационными лагерями Германии. Глядя на них, я невольно вспомнил себя в таком же положении, с той лишь разницей, что это было во вражеском плену. Поэтому я старался, как правило, обходить это место. Но однажды, проходя неподалеку, я услышал крики и брань. Когда я подошел совсем близко, из возмущенных реплик заключенных я понял, что произошло. С кухни пришел повар с большой миской в руках, приблизился к помойной яме и выплеснул туда содержимое, совершенно не обращая внимания на копошившихся там доходяг. Один из них, облитый помоями с ног до головы, поднявшись в яме, возмущенно выкрикнул:
— Ты что, совсем ослеп, не видишь, что здесь люди сидят?
Повар на это только громко рассмеялся и издевательски произнес:
— Тоже мне люди нашлись. Ай да люди с вонючей помойки!
В лагерях и тюрьмах людьми обычно назывались воры- рецидивисты. Поэтому такая реплика простого заключенного, да еще к тому же сидящего в помойной яме, очень развеселила повара. Дальнейшие события я уже наблюдал непосредственно. Повар зашел на кухню и через минуту вернулся с ведром овсяной каши.
— Кто из вас сейчас кричал, что вы люди? — продолжая смеяться, прокричал он.
Из ямы сразу выскочило человек двадцать и тесно окружили повара. '
— Я-я-я кричал! Я-я-я-я! — наперебой горланили доходяги, жадно заглядывая в ведро.
Повар вывалил на снег то, что было в ведре, и скрылся. Все, как по команде, упали на землю, образовалась живая куча грязных, оборванных скелетов. Подобно своре голодных собак, люди ревели, кричали, царапали друг другу лица, поспешно хватая ртом кашу с грязью и снегом. Лагерным активистам из самоохраны, пришедшим на шум, с большим трудом при помощи палок удалось разогнать это сборище.
В лагере была также группа заключенных, которая собиралась возле кухни. Эти заключенные через окна кухни подолгу смотрели на то, как готовится пища, жадно вдыхали кухонные запахи и получали от всего этого какое-то удовольствие... В минуты наблюдений они, казалось, поедали глазами все увиденное за окнами кухни. Таких заключенных называли хмырями. Иногда хмыри от съестных запахов приходили в ярость, врывались в помещение кухни, если им это удавалось, и дружно хватали все съестное, что попадалось под руки. Такие случаи голодного безумия редко обходились без кровавых потасовок с поварами. Подавлять голодные бунты поварам помогала лагерная самоохрана. Вообще вечерами около кухни и помойки можно было наблюдать всевозможные сцены с участием сытых и голодных «актеров» ...
Однажды утром, вместо обычного звонка подъема, дежурный заключенный бегал по баракам и во все горло кричал:
— Подъем, мужики!.. Подъем!.. Получите баланду — и на развод
Продолжение следует