Была зима, мы жили за городом в большом холодном доме. Жили очень уединенно. Я училась на втором курсе ромгерма, где-то в туманной перспективе передо мной лежало какое-то очень интересное будущее. Пока же мы пытались заработать какие-то деньги на продаже щенков. Это были Девяностые. Не буду даже пытаться подобрать к ним прилагательное. У каждого для них найдется богатый букет эпитетов. Но наверное, ключевое слово – деньги. Самая сильная фраза тех лет: «Я тебе денег дам!»
Все пытались заработать, на чем угодно хоть что-нибудь. Чтобы выжить и чтобы сразу начать жить как в кино, одновременно. Это они пробудили в нас вселенский голод национального масштаба, чувство обделенности за все годы советского прозябания на диете дефицита, чувство, которое гнало нас вперед, подзуживая расквитаться и восполнить. Вернуть все свое и то, что недодали, что недодавали так долго. Нас распаляла агрессивная реклама, люрексовый блеск шикарной жизни, прилавки с продуктами и ряды тряпок на вещевых рынках, и возможности, которыми, казалось, мог воспользоваться каждый… Сейчас я понимаю, какой это был хаос, а тогда я только начинала жить, и все глобальные тектонические сдвиги действительности шли своим ходом, как нечто само собой разумеющееся.
Мы просто учились, чтобы однажды сделать головокружительную карьеру. Чтобы потом зарабатывать, чтобы быть независимыми и свободными, чтобы не бояться будущего, потому что именно тогда у нас, у всех нас, появился стрех перед ним. Наше поступление было выигрышным лотерейным билетом в жизнь, отличную от той, в которой мы оставляли своих менее удачливых одноклассниц. Тех, что в свое время выбрали не скучные учебники, а бензоколонку. Приходя в новых вещах школу, они рассказывали разные полувзрослые истории о взрослых мужчинах. Многие из них уже были беременны, когда мы с замиранием сердца искали свои оценки в списках после вступительных экзаменов.
Наверное, в нас присутствовали снобизм и элитарность. Это был ромгерм, группа, которую набирали раз в пять лет, это были походы в посольство и на всякие международные мероприятия. На нашем десятом этаже Первого гума открылось новое кафе, такое как в «Элен и ребятах», современное… Стеклянные полукруглые витрины-холодильники, столы и стулья с хромированными ножками. Там можно было купить за бешеные деньги вкуснейший круассан с ветчиной и сыром. В углу висел маленький телевизор, там крутили клипы Меладзе. «Девушки из высшего общества». Под эту песню прошли первые три курса.
Стайка смешных, наивных в своей молодости и амбициозности девчонок, которые не спешили подружиться и уже примерялись вцепиться друг другу в горло, когда придет время что-то делить, искали заранее болевые точки, потому что время делить всегда приходит и всегда раньше, чем ты предполагаешь. Волчата-подростки, выброшенные в жизнь без правил и ориентиров, готовые на многое ради идеальной жизни. В этой идеальной жизни на первом месте была работа, а к ней каким-то образом должно было автоматически приложиться все остальное.
Кто-то уже встречался с кем-то, кто-то еще нет, но все были пока еще в пределах нормы. В общем стаде еще не выделились нестандартные судьбы, которые пойдут по своей собственной дороге, мимо колеи и проторенных путей.
Я пытаюсь сейчас понять, почему у нас с ним все пошло не так с самого начала. Были на то и объективные причины, но все же мощные разрушительные корни, питавшие этот крах, уходили куда-то далеко и глубоко в прошлое и настоящее, они явно были старше и сильнее нас с ним вместе взятых. Это потом появится модное направление в психологии, выявляющее неработающие паттерны Рода. Само по себе это уже звучит эклектично. «Паттерны Рода». Но что-то в этом есть.
Искалеченные судьбы наших родных, новорожденная страна на руинах, не поддающееся определению чувство того, что за поворотом ждет что-то новое, которое будет гораздо лучше всего, что жизнь предлагает сейчас. Хватать то, что есть, уже было немодно, нужно было идти до своих, мгновенно возникшие из ниоткуда сливки общества осваивали искусство усложнения потребностей – например, как заказать всего лишь минеральную воду и свести с ума официанта сложностью заказа. В этом был изыск, высший шик.
И это был острый шип, первый из тех, на которые мы с ним налетели, потому что он хотел эту новую жизнь больше всего на свете, он хотел стать в ней всем, доказать окружающим, что он такое. На что он способен. И он доказал.
Потом он говорил: «Да, доказал, как в фильме «Москва слезам не верит», когда всего достигнешь, больше всего волком выть хочется, потому что на поверку оказывается, что это совсем не то».
Через немыслимую бездну лет, уже за решеткой, он сказал, что, увидев меня впервые, он сразу подумал: «Это моё!». А я подумала: «Как жаль, что он не мой!».