«Вий» и «Семья вурдалака» Алексея Толстого – всё это большой русский хоррор? Или саспенс? Разбирался обозреватель «Абзаца» Михаил Дряшин.
Ради чего мы смотрим так называемые фильма ужасов? Ответ вроде бы ясен: ради острых ощущений определённого типа. Попросту, чтобы испугаться. Но что страшнее: конкретно то, чего мы боимся, отчётливо показанное нам с экрана, или тревожная неопределённость, когда ещё только ждёшь самого страшного, и страшное это никак не наступает, а если и наступает, то как-то расплывчато?
И ещё: что можно сказать о советских и ранних постсоветских «ужастиках»? По какому пути шли их создатели: хоррора или саспенса?
«Лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас», — молвил однажды прусский офицер Фердинанд фон Шилль.
Он встал на путь борьбы с наполеоновским владычеством. И героически погиб. Но мы не об этом.
Страшнее ужаса лишь его тревожное предчувствие. Ужаснее казни её ожидание, когда всякую минуту вздрагиваешь в холодном поту от каждого шороха или шага в тюремном коридоре: не идут ли уже за тобой или по малой нужде мимо направлялись.
Саспенс — тревожное ожидание неминуемого, когда воображение само рисует хорроры (простите мне мой американский). Без всяких там многослойных пластических гримов, бутафорской крови, слизи и прочих тошнотворных спецэффектов. Минимум технических ухищрений.
Клиент меж тем уже довёл себя до кондиции. Без всех этих прибамбасов. А с прибамбасами не довёл бы. Напротив, придрался б к какой-нибудь недоделке. Расхолодила бы, скажем, грубая выделка маски чудища, картонные декорации его логова, рассмешила бы бородавка на носу у монстра и прочая ненужная конкретика. Страх ведь дело интимное. Как сексуальные предпочтения. Всем не угодишь. Любая деталь может отвлечь (как муха в классическом анекдоте об отходящей на тот свет тёще), и станет уже не страшно.
В ожидании самого жуткого, воображаешь своё, вожделенное. Помните, у Экзюпери: лётчик пытался нарисовать Маленькому Принцу барашка, но ничего у него не получалось. Барашек никак не желал соответствовать представлениям Принца. Тогда горе-художник изобразил ящик, сказав, что в нём барашек и сидит. Мальчик был счастлив, ведь в ящике находился тот самый, милый его сердцу, барашек. Такой, какой требовался.
Ожидание ужаса ужаснее самого ужаса, ибо не конкретизировано. Ничего ужасного на экране не демонстрируется. Свистнул в темноте, а зритель уже обделался. Всего-то и надо: темнота да свист. Ну или хруст ветки в ночном лесу. Минимум финансовых затрат. Короче говоря, саспенс.
Фильмы ужасов, называемые теперь в России по-дикарски «хоррорами» (как у большого белого господина), я не люблю. Ибо страх, по моему разумению, не может быть сверхзадачей. Апеллирование к страху, как к любому другому безусловному рефлексу, — лишь инструмент для достижения чего-то большего или иного, одна из красок палитры, средство воздействия. Страх не может быть самоцелью, это попросту глупо. В этом случае хоррор мало чем отличаются от порно. То и другое —чистая физиология. В одном случае зрителя необходимо испугать до дефекации, в другом — возбудить до эякуляции.
Однако так называемые саспенсы тоньше и потому интереснее, ибо отношение к искусству имеют. Подчас даже к искусству высокому.
Первый и долгие годы единственный советский фильм ужасов «Вий» шёл в московских кинотеатрах всегда. С 1967 года до самого разгара перестройки. Без перерыва. Пусть в каком-нибудь захудалом кинотеатрике на окраине (их в столице было чуть больше сотни), пусть утренним сеансом, но шёл. Не зарастала народная тропа к классике русской литературы.
С Гоголем ситуация сложилась занятная. В чём-то как с Маяковским, отношения с которым у режима тоже поначалу не клеились, несмотря на гражданский пафос и общую восторженность стихотворца. Формалист, как ни крути, не очень понятный человеку от сохи, да ещё и со шлейфом декаданса. Футурист, от соцреализма далёкий.
А потом Сталин возьми и заяви, дескать, «Маяковский был и остаётся лучшим, талантливейшим поэтом советской эпохи». И всё. Все по стойке смирно. А главное: — в самые мрачные годы кровавой диктатуры можно было насладиться каким-нибудь «Облаком в штанах» и прочим упадочничеством. Отдельно, конечно, не издавали, но в полном собрание сочинений всегда можно было найти.
С набожным летаргическим мистиком Гоголем та же петрушка. Официально признали прогрессивным классиком критического реализма, сатириком, «бичевателем язв и поэтом души народной — извольте мириться и со всем остальным, включая хуторские и невские страшилки. И мирились. Мало того, формальная опора на идейные постулаты и установления позволяла протаскивать на экраны вещи в высшей степени сомнительные, оправдывая оные той или иной магической словесной дребеденью или одобрительной цитатой классиков марксизма-ленинизма.
Жаль, никто не замахнулся тогда на «Портрет». Какая тонкая, зловещая, мистическая, атмосферная, как сейчас говорят, вещица могла бы выйти из петербургской этой повести в руках умелого постановщика. Но, увы.
Зато повезло другой, малороссийской, его повестушке. Инициатором идеологической диверсии стал орденоносец Иван Пырьев, исполнителями —– два студента Высших режиссёрских курсов : Константин Ершов и Георгий Кропачёв.
В чём же прелесть ленты, помимо того, что она первый советский ужастик? Уж точно не конкретно в Вие. Сам Вий — катастрофически провальный элемент фильма. И дело даже не в постыдно-бутафорском обличье чудовища, будто слепленного из папье-маше в кружке «Умелые руки», а в том, что Вий вообще показан. Вия нельзя видеть, его нужно бояться. Пока мы его не видим — боимся, а увидели — рассмеялись. Саспенс, твою дивизию!
Зато летающий гроб, бьющийся о невидимую стену, и восстающая из него панночка воистину зловещи. Не тем, что есть, а подтекстом, ожиданием чего-то невообразимо жуткого. Сам по себе гроб и сексапильная ведьмочка в нём только тем и страшны, что оба — с той стороны. Панночка – мертва, она нежить, и истинная сущность её ужасна. Но сущность эту мы не видим, видим лишь бледную взбешённую красавицу Варлей с горящими ненавистью глазами. Оттого и становится страшно. Саспенс — такой саспенс! Куда там картонному Вию...
Сильной стороной советского жанра ужасов в Советах была его слабая техническая оснащённость. На костюмированные сказки Птушко и Роу ещё кое-как хватало, на ужасы — нет. Персона Вия — наглядное тому подтверждение. Волей-неволей приходилось делать ставку на саспенс.
Ближе к смерти империи и сразу после её похорон роль свадебного Гоголя стал исполнять Алексей Константинович Толстой, в советские времена не то, что опальный, но осторожно «употребимый». «Царя Фёдора Иоанновича» бесподобно давали в Малом, Козьму Пруткова цитировали с трибун, но автора будто не существовало. Даже «Князь Серебряный» в школьной программе отсутствовал, хотя, казалось бы, ему там самое место. Что же говорить об истово привечаемых классиком упырях и вурдалаках.
Режиссёрским дебютом пропавшего без вести на излёте нулевых, а до того актёра и постановщика очень и очень средней руки Игоря Шавлака в 1990 году стала весьма вольная экранизация рассказа А. К. Толстого «Семья вурдалака». И не сказать, чтобы плохая. Зрелище монохромное с явной претензией на стильное авторское кино, местами даже оправданной.
Как, к примеру, визит днями почившего деда к семейному ужину, после которого тот уводит с собой внука. Погребальная пара эта, уходящая в сторону кладбища. Доверчивый мальчонка, ещё живой, и нежить, его с собой забирающая. Что нежить — мы понимаем. Никаких тебе когтей, костей, зубов и конвульсий. Дед как дед: неопрятный, с длинной нечёсанной бородой. А мы попкорном поперхнулись. Саспенс.