Мишка сунул травинку в рот и почесал исцарапанную коленку. Потом сделал страшные глаза.
— Видал, — сказал он, — вон там сухой репей? Там он ее и закопал!
— Кого? — не понял Юрка.
— Жену свою, — ответил Мишка. — Еремей Федорыч тут жил. С женой.
Юрка хмыкнул и промолчал. Пусть себе Мишка треплется.
— Она его yбить хотела, а он yбил ее, — сказал Мишка. — А потом полиция приехала его арестовывать, а он пропал.
— Этот самый Федорыч? — уточнил Юрка.
— Ага, — кивнул Мишка. — И могила свежая. Ее раскопали, чтоб эту сделать… как ее… эс-гуманизацию!
— Чего? — удивился Юрка.
— Это когда могилу раскапывают, — объяснил Мишка, — и смотрят, чего там.
Юрка не понял, зачем это, но кивнул.
— А там нету ничего! — Мишка снова попытался сделать страшное лицо, но вышло почти смешно. — Вот, закопали, а на этом месте репейник вырос! А Еремей теперь незримо здесь и напускает гадость всем, кто в этом доме поселится.
Мишка махнул рукой в сторону домика. Юркина мама как раз вышла на крыльцо, махнула мальчикам рукой и пошла в сторону магазина.
— Вот Генка, сын его, там и не живёт потому. А задешево сдает городским, — закончил Мишка свой рассказ.
Юрка улыбнулся. Хотел улыбнуться снисходительно, даже пренебрежительно. В конце концов, он уже не малолетка, чтоб его такими глупостями пугать! Он страшилки и посерьёзнее слышал — про Черную Руку. Или про Сиреноголового.
Но снисходительно не получилось. Потому что…
* * *
Во-первых, вместо теплого моря пришлось поехать сюда. Что-то там у папы не получилось, то ли с работой, то ли с деньгами, то ли с карантином, и он сказал, что здесь тоже есть озеро, и можно купаться. Мама тогда только улыбнулась, и сам Юрка тоже согласился, что можно купаться и в озере. Но…
Во-вторых, почему-то в доме в самом деле было что-то неприятное. Словно все время кто-то мрачно смотрит в спину. И сопит.
Мама этого не слышала, и папа тоже. И может быть, все это было выдумкой, как сказала мама. Но…
В-третьих, и в самых страшных, мама перестала улыбаться. А папа стал больше кричать. Шепотом. Когда они думали, что Юрка уже спит, они разговаривали. Каждый вечер. Мама шипела, как рассерженный чайник, а папа кричал, но очень тихо. Тихо, но Юрка-то понимал, что он не шепчет, а именно кричит, обиженно и зло. Слов было не слышно, только интонации — словно они оба хотели друг друга покусать.
О чем они ругались, Юрка не понимал. Но…
Но от всего этого было очень грустно. И страшно. И хотелось плакать, потому что впереди было ещё две недели такого отдыха, а не хотелось ни купаться, ни загорать.
Мама ходила бледная и с красными глазами. Папа то пропадал в деревне с новыми друзьями, то сидел на веранде и мрачно смотрел куда-то вдаль. А если спросить о чем-то, отвечал сердито и невпопад.
Словно кто-то в самом деле напустил в доме ядовитой гадости.
* * *
Мишка жил у бабушки. Его мама отправила сюда на все лето, но делать здесь было совершенно нечего. Деревенские ребята не очень хотели водиться с городским. Озеро, сад, сорняки в огороде — вот и все развлечения. У мамы были невыносимо важные дела в городе, и Мишка болтался по окрестностям, жадно слушал болтовню и бабушкины сказки — других-то развлечений не было.
Вот сейчас в доме по соседству появился Юрка, который был, конечно, намного младше, зато у него был телефон. И он готов был слушать.
Сейчас Мишка немного жалел, что пересказал ту странную историю. Юрка улыбался, но в глазах у него вдруг появилась такая тоска, словно он прямо сейчас побежит к мамочке проситься обратно в город. Вот уедет Юрка, и что останется делать Мишке? Тоска, тоска…
Поэтому он постарался смягчить впечатление. Повел Юрку к земляничной поляне, показал тайную тропку сквозь заросли крапивы. Они собирали мелкие ароматные ягоды, потом кидали друг в друга шишками, потом купались… и только поздно вечером, когда небо над озером залилось алым, а от теней потянуло прохладой, вернулись домой. Мишка дошел вместе с Юркой до его калитки, глянул на пустое кресло, где днем сидел высокий мрачный мужчина — Юркин папа. Потом взгляд сам собой упал на куст сухого репейника, и Мишка непроизвольно поежился — в сумерках тот выглядел мрачно и зловеще.
“Зря я слушал ту бабкину сказку, — подумал Мишка. — И пересказал ее зря.”
Глянул, как Юрка медленно идет к дому, и пошел домой сам. Бабка наверняка уже потеряла его.
* * *
Мама почти не ругала Юрку. Она думала о чем-то своем, и Юрка боялся, что она готовится к вечернему спору с папой. О чем? Зачем?
Она почти кинула на стол тарелку с варевом. Каша подгорела и воняла. Юрка здорово проголодался за день, но тут аппетит пропал. Прежде мама готовила вкусно, но это было в городе, где была светлая чистая кухня, микроволновка и электрическая плита. А главное, мама не смотрела пустыми глазами, явно думая о чем-то ядовитом и противном. Юрка молча съел все, что дали, и так же молча отправился в кровать. Сейчас, в темноте, история, что рассказал Мишка, стала внезапно натуральной и ужасающе яркой. Он лежал и смотрел перед собой. На потолке плыли странные и пугающие разводы. За окном слышались непонятные и зловещие звуки. Потом грохнула дверь, пришел папа, и они начали разговор.
— Алкаш! — прошипела мама.
— Дура безмозглая! — прорычал папа.
Юрка зажал уши подушкой, чтобы не слышать, но совсем не слушать не мог. Лежал и ждал, пока не настанет тишина. Пока не стихнет тихий, едва слышный мамин плач. Пока не раздастся негромкий папин храп.
А потом он встал и надел сандалики.
На улице было совсем темно, но тот куст репейника возвышался мрачной тенью, более темный, чем все вокруг. Юрка остановился на дорожке, глянул в сторону дома. Там была теплая кровать, одеяло… Безопасность и покой.
Мама уже спала, а ее подушка наверняка была вся мокрой от слез. И утром она проснется с красными, заплаканными глазами. И она все больше и больше сердится на папу…
“Она пыталась yбить его, а он yбил ее. И закопал” — вспомнил Юрка, и сразу стало очень холодно. Может ли мама хотеть yбить пaпy? Может ли папа yбить мaмy?
* * *
“...еще как может” — шепнули тени.
“...так бывает, всегда бывает” — качнул сухими стеблями репейник.
“...yбил, закопал и надпись написал” — беззвучно засмеялись ночные ветерки, шорохи и шелесты.
Юрка замер, не зная, что делать.
* * *
Мишке не спалось. Сказка, глупая сказка, днем так легко отступила, отодвинулась, спряталась за озером, солнцем и земляникой, а сейчас вернулась. Словно бабушка села рядом и забормотала свое:
“Не годится такое малышу слушать, ну да может, хоть опаска какая будет”.
Мама не любила приезжать сюда. Да и бабушка близко к тому дому не ходила. И даже тропинка к станции шла так, чтоб обойти тот дом подальше. Не прямо.
“Просто там же низинка! — разумно объяснил сам себе Мишка. — Наверняка, как дождик, так все в грязи. Потому и дорожка в обход идет.”
Объяснение такое простое, такое понятное… Оно хорошо подошло бы днем, но сейчас слова были бессмысленными. Как шелест сухих листьев репейника.
Мишка почти подпрыгнул на кровати, и понял, что задремал, и ему приснилось что-то. Странное. Ужасное, но непонятное.
— Глупость какая… — пробормотал он шепотом и посмотрел в окно. За окном чернела ночь. Да и выходило окно в другую сторону.
Мишка сел на кровати и прислушался. Показалось или нет, что откуда-то издалека донесся крик ужаса? Показалось, наверняка показалось.
Он поежился, посмотрел на свою подушку… но потом встал и тихонько прокрался к двери.
Уже по дороге он понял, что идет босиком, и ноги мерзнут от росы.
А потом увидел силуэт мальчика, прямо перед кустом репейника, и чуть было не заорал от ужаса.
* * *
— Юрка, зачем? — крикнул кто-то сзади, и Юрка немного пришел в себя. Шепотки и тени стихли, отступили и затаились. Выжидали.
— Мишка? — спросил Юрка.
— Ты чего тут делаешь? — Мишка подошел ближе. С каждым его шагом становилось немного легче — вдвоем не так страшно. Отступает цепенящий ужас, на сердце делается теплее.
— Посмотреть пришел, — ответил Юрка. Ему вдруг стало легко и почти весело — он был не один.
— С ума сошел, — сказал Мишка. — А если Еремей придет?
— Вот я и хочу поглядеть на этого вашего Еремея! — твердо ответил Юрка.
— А здесь, здесь Еремей, — прошипел кто-то, и мальчики увидели прямо под кустом мужчину.
Он был толст, в растянутых тренировочных штанах и грязной майке. Из-под майки торчало волосатое пузо. Голова блестела лысиной.
И он был почти прозрачным, но все же непостижимым образом виднелся очень отчетливо. И ясно было, что он здесь, но в то же время он и в доме, и в огороде, и повсюду вокруг. Не уйти, не спрятаться.
— Мальчик спит-поспит, — сказал Еремей. — Утро идет, а с утром и вечная ночь.
— Нет, — твердо сказал Юрка, — отстань от нас!
— Глупый, глупый мальчик, — прошипел, проскрипел Еремей, — попались, попались…
— Бежим, — прошептал Мишка.
— Нельзя бежать, — ответил Юрка едва слышно, а потом громко и весело сказал:
— Сам ты глупый! Толстый, глупый Еремей!
На первом слове голос почти дрогнул, но все же выдержал. Получилось.
Еремей зашипел и начал подниматься.
— Мальчик спи, спи, — сказал он, — ночью спи, днем уснешь совсем!
— Еремей, Еремей, вырастил в саду репей! — крикнул Юрка. — В заду!
— Юрка, давай в него шишкой кинем! — крикнул Мишка и в самом деле кинул, чем-то, что подвернулось под руку. Кусок земли рассыпался уже в руке, и в сторону призрака полетела только пыль, но Еремей зашипел низко и страшно, почти зарычал.
— Вот я вас! — сказал он и поднялся на ноги.
— Не поймаешь, не догонишь! — закричал Юрка и тоже кинул куском земли в сторону призрака.
Еремей постоял, потом вдруг топнул ногой, отчего дрогнула сама земля под ногами. Юрка еле устоял на ногах. Мишка стоял дальше, но тоже пошатнулся.
— Дети, дети, глупые дети, — сказал призрак. — Умирайте, умирайте, зачем дергаться?
— Глупый Еремей, — Юркин голос снова слегка дрожал, — слабак и трусишка, жену свою yбил, потому что боялся!
— Заткнись! — теперь призрак уже отчетливо рычал.
— Уходи! — ответил Юрка.
Глаза Еремея загорелись красными огнями, злыми и безжалостными. Мишка подошел и встал рядом с Юркой.
— Ладно, — сказал Еремей. — Победишь меня — уйду.
Перед ним вдруг появился небольшой стол, на который призрак поставил руку, как для борьбы на руках.
— Положишь мою руку, — сказал он, — и победишь.
И вдруг его ладонь вспыхнула холодным пламенем. Сквозь огонь виднелись кости, покрытые ядовитой слизью, а кое-где — острыми шипами. Ясно было, что стоит лишь взяться за эту руку, как все это пламя, яд и слизь вольются в твою кровь, отравят плоть и мысли, пожрут изнутри саму суть…
— И победю! — ответил Юрка и хихикнул. Слишком уж смешное слово получилось.
— Я победю, — повторил Юрка.
— А ты побежи! — воскликнул Мишка и засмеялся.
— Побежи! — повторил Юрка и тоже засмеялся. В нем внутри словно что-то лопнуло и теперь со смехом вырывалось наружу. Страх за себя, за маму, за папу — все это отошло в сторону.
— А я победю! — крикнул Мишка. — Я тебю победю!
— А тебя победя! — подхватил Юрка.
— Подебя, потебя! — смеялся Мишка. И смеялся Юрка.
Смеялся и шел к столу — бороться.
Еремей вздрогнул и побледнел. Рука его на миг окрасилась алой кpoвью, а потом…
* * *
Юрка проснулся.
Несколько минут он лежал, пытаясь понять, что за странный сон ему снился. А потом он почуял запах.
Пахло яичницей, на кухне мама мирно и спокойно разговаривала с папой.
Юрка вскочил и побежал туда. И увидел, что папа держит маму за руку. Рядом с ними стоят чашки с кофе, как было дома по утрам.
И только в глазах у обоих тень непонимания, словно оба они задаются вопросом «что это на меня нашло?»
— Папа! Мама! — воскликнул Юрка, но не придумал, что можно сказать еще.
— Бодрое утро, Юрище! — воскликнул папа. — Айда на озеро все вместе!
— Вода, наверное, ледяная с ночи-то, — засмеялась мама, но по голосу ясно было, что она хочет, очень хочет вместе. В ледяную воду, на озеро, в лес, на Марс — вместе.
Юрка засмеялся от облегчения.
Все это было кошмаром, просто глупым ночным кошмаром.
Когда они шли через двор, Юрка увидел, что сухой репейник исчез. Рассыпался прахом.
А еще — около дома, где жил Мишка, стояла машина, и высокая незнакомая женщина рядом с ней обнимала Мишку.
---
Автор рассказа: Пашка В.
---
Загадка
Домик был старый, но вполне ухоженный. Мало он простоял пустым, не успел одичать и обветшать. «Ну и слава богу! — подумала Маша. — Мужика на сегодняшний день у меня нет. Да и, наверное, уже не будет. А сама я не из тех могучих русских баб, которые во всем спецы: и в забивании гвоздей, и в торможении коней, и в походах по горящим избам!»
Она поднялась на крылечко, достала из сумки ключ и отперла массивный навесной замок.
***
Этот дом Маше неизвестно почему завещала баба Люба. Старушка малознакомая, хоть и родственница. Странно, но кто его знает, как мозги у таких глубоких стариков работают. Ведь бабе Любе было по Машиным подсчетам что-то около ста лет. Маша приходилась ей то ли внучатой племянницей, то ли двоюродной внучкой. Короче, нашей портнихе поварихой.
Маша бывала у бабы Любы в далекой юности. Уже тогда баба Люба была хорошо в годах. Но жить предпочитала одна. Родню никогда не напрягала, помощи не просила. А вот недавно взяла и умерла.
Когда Маше позвонили и сообщили, что у нее в деревне Загадка умерла бабушка, та даже не сразу вспомнила о бабе Любе. И уж тем более не ожидала, что она оставит свой домик и двенадцать соток земли именно ей — Маше.
— Подарок тебе к будущей пенсии! — пошутил тогда Машин муж, Михаил.
— Тю, до пенсии еще, как до Луны пешком, — отмахнулась Маша. — Мне ведь только пятьдесят четыре. А пока я до шестидесяти доскриплю, ее, глядишь, еще отодвинут. Так что это просто подарок. Только вот понять не могу, за какие такие заслуги. Я ведь даже не знала, что баба Люба до недавнего момента жива была. Думала, она уже давным-давно к праотцам отправилась. Лет-то ей сколько. Ну да ладно, не в моем положении капризничать. Раз подарили — будем пользоваться.
— Или продадим! — потер руки Михаил.
***
Хорошо, что не продали. Через пару-тройку месяцев после того, как Маша стала землевладелицей, ее ожидал еще один сюрприз. Гораздо менее приятный, чем получение наследства. Оказалось, что ее драгоценный Михаил ей изменяет. Да, вот так вот. Седина в бороду, бес в ребро, камень за пазухой.
И выяснилось-то все банально и неприглядно. Забыл муж телефон на кухонном столе, а тот возьми да зазвони. Ничего не подозревающая Маша возьми да прими вызов. Еще даже «алло» сказать не успела, а из трубки заворковали женским голосом:
— Медведик мой пузатенький, куда же ты пропал? Я тут уже полчаса прыгаю на остановке, машинку твою жду.
Маша ошалело молчала. «Это Мишка, что ли, «медведик пузатенький»? — догадалась она. — Если так, то, значит, я рогатая олениха».
— Ну чего ты не отвечаешь? — канючила трубка. — Ты хочешь, чтобы твоя зайка на автобусе ехала?