Я родилась и выросла в Астрахани. В городе, где вода и пыль, арбузы и самые красивые астры осенью, лотос цветет в августе, а абрикосы в мае, пять действующих конфессий: мечети, храмы, костелы, кирки и хурулы, да синагогу забыла, значит шесть. Двадцать одна национальность, как рассказывает нам перепись. Я умею печь пирожки, оменташи, кайнары и знаю, как раскатать пахлаву толщиной в человеческий волос. Мы всегда помнили, что лучший шашлык у Гамлета, а пироги у Раечки.
Соседи не спрашивали хочешь ли ты с ними дружить, они заходили в дом и становились членами твоей семьи. Бесцеремонно. Дверь открывать, если позвонили, нужно нараспашку, денег в долг если просят - дать, последнее, но дать, позвонить спросить – я тут в булочной, тебе хлеб купить? – это обязательно. Ну и если беда в доме, не дай господь, то они конечно, уже здесь с корвалолом, родственником за рулем у подъезда, на всякий случай и кастрюлей супа вечером, потому что поесть же всем надо, а не до кухни тебе. Я однажды по уже по московской привычке сподличала. Бабушку хоронили. И день был адски длинный и сложный, и на следующее утро совсем тебе не до чего, в дверь позвонили. Я знала, что соседка, Фая. Сухая, как перекати поле, и такая же невесомая, восьмидесятилетняя старушка. Мы соседствовали лет двадцать. И она многословна очень, и я знала, что, если открою, надо слушать говорить, участвовать, а сил нет совсем. И я не настежь дверь открыла, а на шаг, и уже было рот открыла сказать – Фай, давай попозже… Она дверь распахнула говорит, - ты что это? у нас так не принято! И вошла, конечно, и поговорили, и снова рассказала быстренько как жила трудно, как родилась в степном каком-то селении в три дома, как с голоду все умерли, а она одна выжила, как сироту кто-то пригрел и взял в няньки, и она там работала, а учиться так и не пошла. И очень, когда выросла, хотела «балашку» - ребеночка. И родила. «Кто отец не скажу, но хороший был человек, важный партийный». И сына вырастила, и дала ему высшее образование, и он каждый день к ней заходит, и внук уже взрослый. И "я ему на учебу откладываю, потому что ученье - это же все», говорит. Тут главное не думать с чего откладывает. Она к моим приездам всегда пекла печенье, и я с чемоданом только в дверь, а она уже на пороге с тарелкой. Такие хрустящие конвертики из воды муки и сахара. Она знала, что я лечу и вот с утра вставала и пекла. И я, погань, дверь ей на шаг, а не настежь. И это ее «у нас так не принято» уроком мне на всю жизнь. Потому что юг – это в крови. А северное солнце оно его студит конечно, и ты отвыкаешь от соседской тарелки с неостывшим печеньем, как от хорошей погоды, медленно, но неизбежно. Ты еще какое-то время играешь в игру «улыбнись, тому кто живет в пруду» и тащишь на Пасху угощение соседям, потому что «у нас так принято». Они открывают дверь на спичечный коробок, сваливают твое угощение и возвращают пустую тарелку. Пустую, Карл! У нас так не принято.
Еще у нас не принято, чтобы старики жили отдельно и умирали в одиночестве, чтобы дети презирали своих родителей, чтобы не уметь приготовить стол на 10 человек за два часа, чтобы плов был липким, чай несвежим, а борщ без мозговой косточки.
И это совершенно не значит, что не ссорились, не сплетничали не ругались. Еще как! С азартом и битой посудой, с возвращением подарков и «кошку твою отравлю». Но это потому что свои, своим можно. Чужим горло бы перегрызли, если б своих не дай господь, обидели, не взирая на отравленную вчера кошку (метафора).
Нет, я не жалуюсь, я наблюдаю. Вот вчера мне друг варенье подарил из инжира и кумкватов с розмарином и коньяком. Сам сварил. Он в Москве родился, но у него тоже юг в крови. Потому и варенье – нектар богов и баночка - произведение искусства. И не говорите мне, что это неважно. Только это и важно. Сердце оно именно в этой баночке с соломенным бантиком, в этом жизнь - в бесконечном «я люблю тебя». В признании в любви самой жизни, в любви к дому, к близким.
А иначе как? У нас так не принято.