Через два месяца после рождения Сони папа с мамой перестали о ней говорить и называть по имени. Соню закрыли в детской на третьем этаже, куда временно перебралась мама, и стали готовить ее к отправке на остров.
Мама сделалась молчаливая и грустная, и папа тайком добавлял ей порошок для настроения в кофе. Порошок не помогал. Маме нервно смеялась, а глаза ее проваливались все глубже, а кожа вокруг них стала напоминать потрескавшуюся под палящим солнцем землю.
Меня к Соне тоже больше не пускали. Вернувшись с тестирования, мама, вжав в ворот пуховика худое лицо и ни на кого (то есть на меня) ни глядя, побежала наверх, перепрыгивая через ступеньку. На руках у нее была голодная Соня. Она так кричала, что я попросила папу, который готовил маме кофе с тройной порцией порошка, сделать и мне витаминный коктейль. Папа казался рассеянным, и вместо детских витаминов, щедро отсыпал и мне порошка, который хранился на верхней полке в банке из-под детского питания.
Коктейль с порошком мне понравился, и я решила, что когда вырасту и стану начальником отдела безопасности Главного управления кадров Москвы обязательно стану принимать его каждый день добровольно, а не как мама под надзором папы, который следил, чтобы мама выпила все до капли, забирал стакан и просил ее показать язык.
Надо сказать, я давно подозревала, что папа держит маму в городе незаконно. Она числилась директором музея, но никогда не ходила на работу. У нее часто портилось настроение, что легко можно исправить с помощью порошка, который она, тем не менее, отказывать принимать без папиного надзора.
Мне уже исполнилось девять лет, и я понимала, что рано или поздно придётся сообщить в Управление кадров о своих подозрениях.
Когда папа, который ее покрывает уйдёт в отставку.
Всю правду о Соне я узнала в тот же вечер. Мама спустилась вниз заплаканная, выпила кофе и, как всегда, начала дёргаться и глупо хихикать. Думаю, у неё непереносимость порошка, что лишний раз доказывает её неликвидность. Глупо со стороны папы так рисковать карьерой.
-Неужели ничего нельзя сделать? – смеялась мама. – Придумай что-нибудь. Ты же можешь.
Но папа покачал головой под моим одобрительным взглядом.
- Ты же видела. Ей поставили диагноз на глазах у всей комиссии. А по моей просьбе, даже перепроверили результат. Она – неликвид.
Тогда папа впервые сказал о Соне «она», отстранился, выбросил из головы. Того, кого называешь по имени, труднее завернуть в розовый конверт, дать соску и вместе с небольшой сумкой вещей отправить на остров.
Мама тоже это заметила, засмеялась и сказала, что устала. Когда она ушла, я спросила.
-Она не будет полезна городу?
Мне было уже девять лет, и комиссия, не колебаясь, определила, что я стану начальником отдела безопасности Главного управления кадров города. Папа очень мной гордился. А мама боялась.
Он не стал мне врать. В городе не принято врать тем, кто рано или поздно станет начальником отдела безопасности.
-Никаких шансов. Она даже для гуманитария обладает слишком сильным эмоциональным потенциалом. А штат гуманитариев в этом году и так сократили ещё вдвое. Поговаривают, что собираются ликвидировать музей.
Его надо поддержать. Невозможно допустить, чтобы и папа сломался.
-Это правильно. Я тоже считаю, что музеи не нужны городу. Мы должны смотреть в будущее, а не в прошлое. Я пойду спать.
И хотя папа не выглядел ободренным, я ушла и заснула весёлой.
Через пару дней они обе уехали. Папа, кажется, даже плакал, когда она сказала, что её место рядом с дочерью. Я прощу ему эту слабость, а на другой день сама сделаю кофе. Кофе, который повысит его настроение.
Со мной она не простилась.