Полночь, все спят, и только я, включив настольную лампу, вооружившись банкой с крещенской водой и нательным крестиком, сгорбилась над столом.
— Покажи мне, что все это значит, — прошу от зеркала шепотом. — Только давай без чернухи, трупов и всего такого...
Холодно блестит серебро. Смотрю на этот блеск и то ли дремлю, то ли проваливаюсь куда-то...
Ночь светла. Ночь нарядна. Над головой так много лун — не сосчитать. Плывут в беззвучном танце, купаются в звездном сиянии. И только на земле царит тьма. Пригороды огромного города растекаются щупальцами вокруг старой крепости, тянутся к другим городишкам и ближайшим деревням широкими венами проезжих трактов. Фонари зажжены только в центре, а это очень далеко. Здесь, на окраинах разве что лучина бледно замерцает в доме бедняка, а и то — ненадолго. Зачем смотреть вниз, если можно поднять глаза?
Девушка, сидящая на крыше, покачивается всем телом в слышимом ей одной ритме. Глаза полуприкрыты, руки распахнуты к небу. Вальсируют луны, вальсируют звезды, планета тоже несется в этом танце между распахнутыми ладонями рождается новый ритм, новая песня. Пульсация энергии — как биение сердца. Удар, еще один удар — и огненная птица распахивает крылья, гордо вскидывает коронованную голову. Лететь! К звездам, в бесконечность! Нетерпеливо всплескивают крылья. Нет, она еще слишком слаба. Песню нужно допеть, дотянуть на самых высоких нотах. Еще немного души...
Какой-то звук за спиной.
Чужой! Опасность!
Сосредоточоенность утрачена. Жар-птица слетает с ладоней и разбивается, расплескивается тысячью бесполезных искр. На глаза наворачиваются слезы. Душа устала, внутри только серость и пыль. Все отдано песне, ничего не осталось.
Я... нет, она, эта девушка в черном медленно, неохотно оборачивается, поднимается, отвешивает поклон незваному гостю.
Мужчина в темной одежде, светловолосый и светлоглазый, с хищным профилем и руками в перстнях. Он что-то говорит:
— Карене-ведо-акви-нэри-то-ла-мигаррэ... агави...
Незнакомый язык, мелодичный, журчащий, как песня, вот только ничего не понимаю. Девушка отвечает неохотно, немногословно. Она раздосадована, зла и хочет поскорее отделаться от пришедшего. А вот о чем они говорят — совсем не понимаю, и чем больше вслушиваюсь, тем хуже с пониманием.
А если совсем не пытаться понять, просто слушать...
— Аквиада-мага-адала-ллэ... — мужчина подходит к самому краю, смотрит вниз. — Выбор... ллэ... мечтать или менять мир... Мага, как всегда, выбирают вариант один...
— Странно слышать такое пренебрежение к таинству от одного из величайших мага сейчас... — отвечает девушка.
— Надоела клоунада. Хватают в полях кого не попадя, наводняют эти стены так называемыми «перспективными», десятками и сотнями, хотя мага рождается один на миллион. Эти перспективные учатся непонятно чему и уходят в мир в полной вере в своем величии, важные клоуны в мантиях. Перспектива закончилась, важный дурак остался.
— Вершитель, хотите сказать, мы ни на что не годимся? — встрепенулась девушка уязвленно.
— Хотите сказать, что годитесь? — он усмехается.
Девушка протянула к нему руки, развела в сторону — и между ладонями затрепетала тень огненной птицы.
— Когда-нибудь она полетит, — сказала с невероятной гордостью, даже голос дрогнул.
Но мужчина равнодушно и даже недоуменно скользнул по ней взглядом.
— Кто полетит?
Она опустила руки, взгляд и голос угас.
— Нет... Ничего...
«Почему он не увидел мою жар-птицу? Неужели я просто все придумала?»