Начало
Когда я пришла в себя, вокруг был ветер.
Не легкий бриз, что скорее для красоты. Настоящий. Живой. Холодный. Бьющий в лицо, в виски, в плечи. Такой, от которого сразу понимаешь: ты не в комнате, не на земле и не в безопасности. Хотя с последним у меня и без ветра отношения были сложные.
Я открыла глаза.
И первое, что увидела, — перья.
Серые. Огромные. Мягкие на вид и совершенно неуместные подо мной. Я моргнула. Потом еще раз. Потом осторожно приподнялась на локтях, потому что после последних событий доверять реальности уже было как-то даже неприлично.
Подо мной действительно были перья.
Очень большие.
А впереди — шея.
Длинная. Покрытая той же серо-стальной роскошью. А еще дальше — голова. Птичья. Огромная. С хохолком. И гордым, очень оскорбленным профилем, как будто эта птица делает огромное одолжение и то, едва терпит.
— О, проснулась, — услышала я знакомый голос.
И только тогда поняла, что рядом сидит Джей.
Он держал поводья — да, поводья, не спрашивайте, я тоже сначала зависла на этом факте, — и смотрел куда-то вдаль, туда, где горизонт был подозрительно чистым и подозрительно спокойным. Как будто в мире только что ничего не рушилось, никто не умирал, а я не стояла посреди своей собственной ярости, как ненормальная.
Стоило мне увидеть его, как в память все вернулось разом.
Трасса.
Лезвия.
Вик.
Его улыбка.
Стена.
Грохот.
Моя злость.
И то, как все вокруг ломалось.
Мне стало трудно дышать.
Вот просто сразу.
Без подготовки.
Как если бы легкие вспомнили что-то раньше головы и теперь не знали, как с этим жить дальше.
— Плачь, — сказал Джей, даже не глядя на меня.
Очень мило.
Очень вовремя.
Очень по делу.
Я уставилась ему в спину и хрипло спросила:
— Зачем?
Он повернул голову.
Ветер трепал его волосы, щурил зеленые глаза, но лицо было спокойным. Почти слишком спокойным. И от этого становилось только страшнее.
— Легче станет, — сказал он.
— Нет.
— Станет.
— Нет, — упрямо повторила я. — Если я начну, это ничего не изменит. Вик не вернется. И Тимри тоже.
На последних словах голос предательски дрогнул. Я тут же разозлилась на себя, как будто этого было мало.
Джей смотрел на меня очень внимательно. Так внимательно, что захотелось отвернуться. Потому что в такие моменты он видел меня слишком хорошо, а я сейчас не хотела, чтобы меня кто-то видел вообще. Ни снаружи. Ни изнутри.
— Ты не обязана держать все в себе, — тихо сказал он.
— А ты кто? Пособие по здоровому проживанию травмы?
— Нет. — И тут он вдруг едва заметно усмехнулся. — Я пособие по тому, как этого лучше не делать.
Вот тут я и сломалась. Просто закрыла лицо руками и разревелась.
Как ребенок. Сопли, слюни и слезы. Как идиотка.
Как человек, который слишком долго пытался быть сильным, а потом понял, что от силы у него остались только кости да упрямство.
Меня трясло. Я пыталась дышать ровно, но выходило отвратительно. Где-то между вдохами и всхлипами я осознала, что все еще сижу верхом на гигантской птице, лечу черт знает куда над черт знает чем, рядом — самый сложный человек из всех, кого мне доводилось знать, а я рыдаю так, будто мне снова шесть, и мама только что не пришла за мной в садик.
Было бы стыдно, если бы не было так больно.
— Эй, — сказал Джей уже совсем тихо.
Я почувствовала, как он одной рукой придержал меня за плечо. Не притянул к себе, не начал утешать слишком активно. Просто удержал, чтобы я с этой чертовой птицы ненароком не свалилась от собственных эмоций. Тоже, знаете ли, было бы очень в моем стиле.
— Дыши, — сказал он.
— Отстань, — выдохнула я сквозь слезы.
— Не отстану.
— Ненавижу тебя.
— Это пройдет.
— Самоуверенный придурок.
— Ага.
Нормальный человек, наверное, на его месте обиделся бы. Или хотя бы сделал вид. Но Джей давно уже был далек от нормальности. И, если честно, именно сейчас это было кстати.
Я не знаю, сколько времени заняли мои рыдания. В Игре время после таких вещей вообще ведет себя подозрительно. Может, минуту. Может, полчаса. Может, я успела морально состариться еще на пару лет, пока ревела в его плечо и мысленно проклинала мир, себя, Дмитрия и конкретно того, кто придумал, что переживать боль — это полезно.
Но когда слезы наконец иссякли и остались только хриплый голос, мокрые щеки и отвратительная слабость во всем теле, я почувствовала кое-что еще.
Легче и правда стало.
Совсем чуть-чуть.
Не “все прошло”. Не “я исцелилась и теперь мудра”. Просто острие этой боли наконец перестало бесконечно входить глубже, оставив только открытую ноющую рану.
Я утерла лицо ладонью, шмыгнула носом и уставилась вперед.
Под нами были облака.
Настоящие. Огромные. Серо-белые. А местами — прорехи между ними, и в этих прорехах я видела воду. Бесконечную. Тяжелую. Темную. А впереди где-то мелькала полоска земли. Значит, мы летели над океаном.
Отлично.
Еще одна вещь, которую я когда-то сочла бы красивой до восторженного визга, а теперь просто фиксировала как факт.
— Ты украл птицу? — спросила я сипло.
— Она оскорбится, если услышит слово “украл”, — сказал он. — Скажем так: мы пришли к взаимовыгодному соглашению.
— Какому?
— Я не даю ей умереть с голоду, она терпит нас на спине.
— Это не взаимовыгодное соглашение, это шантаж.
— Смотря как подать.
Я фыркнула. Глупо, наверное. После всего. Но мне вдруг ужасно захотелось зацепиться за что-то живое, знакомое. За наши обычные перепалки, например. Они почему-то всегда возвращали ощущение, что мир не совсем сошел с ума.
Хотя это, конечно, была ложь. Мир давно сошел. Просто мы в нем уже обжились.
— Что случилось после... — я запнулась. — После того, как я...
— Разнесла ползамка Дмитрия к чертям собачьим? — любезно подсказал он.
Я зажмурилась.
— Да.
Он ненадолго замолчал.
— Я смог войти, — сказал он наконец. — Раньше защита не давала подойти. Твоя ярость ее пробила. Люди успели сбежать. Не все. Но многие.
Я открыла глаза.
— Сбежать?
— Из дворца. Из гонок. Из-под стен. Из всего этого цирка. — Он чуть сильнее сжал поводья. — Ты устроила очень качественную катастрофу, Лиз.
— Я не хотела...
— Знаю, — перебил он. — Но получилось то, что получилось. И это помогло.
Мне от этих слов стало только хуже.
Помогло.
Какое страшное слово.
Потому что это почти оправдание. А я не хотела оправдания. Не после Вика. Не после того, как видела его.
— А он? — спросила я тихо.
Джей понял сразу.
Конечно понял.
— Погиб, — сказал он прямо. — Я не успел бы. Да и ты тоже.
В горле снова встал ком, но теперь уже другой. Не плач. Что-то тяжелое, сухое. Такое, что остается после слез. Как соль на коже.
Я кивнула.
Просто потому, что иначе не смогла бы двигаться вообще.
Мы замолчали.
Ветер бил в лицо. Птица мерно взмахивала крыльями. Мир под нами был слишком огромный для того, чтобы в нем помещалась такая маленькая и конкретная боль.
И тут сзади послышался тонкий сонный голос:
— Ли-из?
Я резко обернулась.
Вета.
Конечно.
Как я могла забыть про нее хотя бы на минуту?
Она лежала чуть позади, завернувшись в какую-то накидку и вцепившись в перья так крепко, будто даже во сне боялась упасть. Сейчас же малышка сидела, сонно щурилась на свет и смотрела на нас с этим своим невозможным взрослым взглядом в детском лице.
Меня словно током ударило.
Вот теперь началось самое страшное.
Потому что можно пережить свою боль. Почти. Можно даже не сойти с ума после чужой смерти. Но объяснить ребенку, что его брат больше не вернется...
Вот тут я уже не знала, что делать.
Я подползла к ней ближе и осторожно села рядом.
— Вета...
Она сразу посмотрела мимо меня.
Ждет.
Ждет, что я покажу.
Что улыбнусь и скажу, мол, вон он, братик твой, да спит просто, дурной. Или что он сейчас догонит. Или что все хорошо. Дети вообще очень любят верить в “все хорошо”, даже когда вокруг все уже горит.
И я поняла, что не умею делать это мягко.
Совсем.
— Вета, — сказала я тихо. — Вик умер.
Слова повисли в воздухе.
Не пафосно. Просто страшно.
Девочка моргнула. Потом еще раз.
Лицо у нее стало очень странное. Не разбитое горем. Не испуганное. Скорее удивленное.
— Кто? — спросила она.
Я замерла.
— Вик. Твой брат.
Она нахмурилась.
Очень серьезно. Почти обиженно.
— У меня нет брата, — сказала она.
Мир качнулся.
Нет, не птица. И не воздух. Просто у меня в голове что-то резко встало криво.
— Что? — спросила я, кажется, даже глупее, чем собиралась.
— У меня нет брата, — повторила Вета, уже настороженно глядя на меня. — Я одна. Ты же сама меня спасла.
Я посмотрела на нее. Потом на Джея. Потом снова на нее.
Холод пробежал по спине таким знакомым, старым движением, что мне даже дышать стало неприятно.
— Она его не помнит, — сказала я одними губами.
Джей уже был рядом. Присел напротив девочки. Очень осторожно взял ее за руку, посмотрел на серый браслет на запястье и что-то выдохнул себе под нос.
— Вета, — сказал он спокойно. — А у тебя правда никогда не было брата?
— Нет, — ответила она без малейшего сомнения.
— А рыжий парень, который был рядом на гонках?
— Какой парень? — искренне удивилась она.
У меня внутри все опустилось.
Потому что это не было притворством.
Не защита психики. Не отрицание горя. Она реально не помнила.
— Иди сюда, — тихо сказал мне Джей.
Мы отошли чуть дальше, насколько вообще можно “отойти” на спине гигантской птицы. Вета осталась сидеть, кутаясь в накидку и недоуменно глядя куда-то в облака.
— Что это значит? — спросила я шепотом. — Почему она его забыла? Она же была с ним! Она же...
— Потому что Вик — не Игрок, — тихо сказал он. — Проекция.
Я уставилась на него.
— Нет.
— Да.
— Нет. — Я покачала головой. — Он... не мог. Он же был как...
— Как человек? — горько усмехнулся Джей. — Да. Именно. Вот в этом и суть.
У меня внутри все сжалось еще сильнее.
Вик.
Этот упрямый рыжий мальчишка, который смотрел на мир взрослее любого взрослого. Который тащил сестру на себе через Гонки. Который ругался, злился, сжимал зубы, благодарил меня шепотом и улыбнулся перед смертью так, будто сам все уже решил.
Проекция?
Нет.
То есть да.
Но нет.
Потому что если это Проекция, то чем она, черт подери, отличается от настоящего человека?
— Когда Проекция умирает, — тихо сказал Джей, — память о ней стирается почти у всех. Сразу. Будто ее и не было. Иначе Игра бы давно захлебнулась собственными потерями. Люди не выдержали бы.
— Но мы же помним.
Он посмотрел на меня очень внимательно.
— Мы с тобой — не почти все.
Это прозвучало не как объяснение. Как факт. Страшный, странный, уже привычный, но все равно режущий.
Я опустила взгляд на собственные руки.
— Значит, Вик увидел Вету, пожалел ее и просто... стал ей братом?
— Похоже на то.
— И теперь она помнит только меня?
— Скорее всего — да.
От этого стало так больно, что я даже не сразу поняла, что это боль, а не злость.
Потому что это было нечестно.
До мерзости нечестно.
Он умер за нее. За нас. А его больше нет даже в ее памяти. Как будто человека просто стерли. Как будто все, что он успел сделать, теперь живет отдельно от него. Без имени. Без лица. Без права быть.
— Я ненавижу эту Игру, — выдохнула я.
— Знаю.
— Нет, ты не понимаешь. Я реально ее ненавижу.
— Понимаю, — сказал он. — К сожалению.
Я отвернулась.
Потому что если бы не отвернулась, снова бы расплакалась. А я и так сегодня перевыполнила план по эмоциональным унижениям.
Мы летели еще долго.
Когда земля приблизилась, я уже почти оцепенела. Ветер выдул из головы все лишнее, а внутри осталось только глухое, тяжелое. Не боль даже. Осадок. Такой, который потом годами сидит где-то под сердцем и отзывается в самые неподходящие моменты.
Птица пошла вниз плавно, красиво, с этим своим оскорбленным достоинством. Под нами раскинулся остров. Небольшой. Почти пустой. Скалы. Узкая полоска берега. Пара деревьев, упрямо растущих под ветром. И море вокруг со всех сторон.
Укрытие.
Конечно.
Куда еще ему меня тащить, как не на очередной остров?
Я хмыкнула. Почти беззвучно.
— Что? — тут же спросил Джей.
— Ничего. Просто у нас с тобой какая-то странная привязанность к островам.
Он посмотрел на меня и вдруг тоже хмыкнул.
— Это потому что ты постоянно влипаешь в неприятности. А острова хотя бы дают иллюзию контроля.
— У тебя очень нездоровое представление о комфорте.
— У тебя тоже.
Птица опустилась на скалы. Я слезла первая, потом помогла Вете. Девочка молчала. Слишком тихо. И это молчание пугало меня больше любых слез.
Потому что я не знала, что у нее внутри.
Не знала, чувствует ли она пропажу, даже не помня, кого потеряла.
Не знала, как теперь смотреть на нее, не думая о Вике.
И от этого было тошно.
Море шумело.
Солнце клонилось к закату.
Остров казался слишком маленьким для всех нас и для всего, что мы принесли с собой.
Я стояла на краю скалы и смотрела в воду.
— И что теперь? — спросила я.
Голос прозвучал сухо. Взросло почти. Мне самой это не понравилось.
Джей встал рядом.
Ветер дернул его рубаху, взъерошил волосы. Он выглядел... старше, чем обычно. Не лицом. Лицо у него как раз было все тем же — слишком молодым для того, что он иногда говорил и как смотрел. Но сейчас в нем вдруг проявилось то, что я иногда почти успевала забыть: за этой внешностью живет кто-то очень уставший.
— Теперь война, — сказал он тихо.
Я повернулась к нему.
— Что?
— Дмитрий начал наступление. Не только на нас. На все, что еще не принадлежит ему полностью.
Я медленно выдохнула.
— Из-за того, что я разнесла его замок?
— Не только. — Он посмотрел куда-то за горизонт. — Но это стало последней каплей.
— А до этого?
Он замолчал.
Я ждала.
Очень.
Потому что мне уже надоело быть слепой в этой истории. Надоело чувствовать куски правды, как занозы под кожей, и не иметь возможности их вытащить. Надоело знать, что между ним и Дмитрием стоит что-то большое, старое, важное — и не понимать, что именно.
Наверное, он это понял.
Потому что через несколько секунд все-таки заговорил:
— Эта война во многом из-за меня.
Я скрестила руки на груди.
— Очень конкретно.
— Он хочет доказать, что прав. Что без власти, без контроля, без подчинения все развалится. Что люди не способны выбрать ничего другого.
— И ты с этим не согласен.
Он посмотрел на меня коротко и странно.
— Нет, Лиз. Я слишком хорошо видел, во что превращается контроль, когда в него верят как в единственный выход.
Слово “слишком” повисло между нами.
Я кивнула.
Не потому, что все поняла. Ничего подобного. Просто впервые за долгое время у меня не возникло желания выдрать из него объяснение прямо сейчас. Не потому что не важно. А потому что я вдруг увидела: он правда не может рассказать это легко. Не сейчас. Не сразу. В этих его обрывках было слишком много того, что до конца не зажило.
И, как ни странно, этого пока хватило.
— Значит, война? — тихо сказала я.
— Значит, война.
Я перевела взгляд на Вету. Она сидела на камне у воды и молча водила пальцем по песку. Маленькая. Рыжая. Одна.
— Нас трое, — сказала я.
— Уже неплохо, — ответил он.
Я рассмеялась.
Коротко. Безрадостно.
— Ты сейчас серьезно?
— Да.
— Нас трое. Один — ты, один — я, одна — ребенок, которая даже не помнит, кого потеряла. И это ты называешь “неплохо”?
Он посмотрел на меня. Прямо, пристально, уверенно.
— Пока ты жива, все не безнадежно.
Вот умеет же он. Сказать такое, после чего хочется одновременно дать ему в челюсть и заплакать.
Я стиснула зубы.
— Ненавижу, когда ты так говоришь.
— Знаю.
— Но ты все равно говоришь.
— Потому что это правда.
Я отвела взгляд к морю.
Закат был красивый.
До невозможности красивый.
Как будто миру было все равно, что у меня внутри сейчас почти пусто. Как будто он не замечал ни смерти, ни войны, ни боли. Просто светил себе по воде золотой дорожкой и все.
Вот за это я иногда и любила Игру.
И за это же ненавидела.
Потому что она всегда оставалась красивой ровно в тех местах, где по-человечески должна была бы быть чудовищной.
Я долго молчала.
Потом спросила:
— Что будем делать?
Он не ответил сразу.
Тоже смотрел на море.
На закат.
На мою чертову любимую трагическую романтику, которая даже сейчас не уходила до конца.
А потом сказал:
— Искать тех, кто согласится идти с нами.
Я медленно повернула голову.
— В смысле?
— В прямом. Соберем тех, кто не хочет жить под Дмитрием. Тех, кто не боится. Тех, кому есть за что драться.
— Мы не сможем заставить людей идти почти на верную смерть.
— И не будем, — спокойно ответил он. — Только тех, кто сам выберет.
Мне хотелось сказать, что это безумие.
Что мы не справимся.
Что нас слишком мало.
Что люди устают, ломаются, забывают, боятся, что даже я сейчас едва держусь, а он предлагает идти собирать отряд против сильнейшего психа Игры.
Но я промолчала.
Потому что, если честно, внутри уже шевельнулось что-то другое.
Не надежда даже.
Упрямство.
То самое подростковое, больное, героическое упрямство, которое вечно шепчет: ну раз нельзя, значит, именно нам и надо. Раз никто не справится — значит, придется нам. Раз мир сломан — будем чинить, даже если руки разбиты в кровь.
Дурацкое упрямство.
Светлое.
Очень мое.
Я посмотрела на него и сказала:
— Ладно.
Он чуть прищурился.
— “Ладно” — это согласие?
— Это “мы попробуем”. Не наглей.
И только после этого он улыбнулся. Нормально. Почти тепло.
А я отвернулась к морю, потому что если бы еще секунду смотрела на него в таком свете, то опять бы забыла, что у нас вообще-то война.
Продолжение следует...
