— Счастье в доме, ветер в поле,
Плачу я от женской доли.
И от счастья тихо плачу,
Вихры детские взлохмачу.
Помолюсь, пока все спят,
За своих родных ребят.
Помолюсь и отпущу,
С ветром в поле погрущу!
Песня Марии из уст Клавдии заиграла новыми красками.
— Маша, какая же ты счастливая, — прошептала Клавдия, допев последнюю строчку. — Сынок у тебя какой хороший. Вот ты смогла же и тут стать счастливой!
— Каждый выбирает для себя сам, в чём усмотреть счастье, — ответила Мария. — Ну вот попала я сюда случайно, но по божьей воле всё же. И мне дана милость, чтобы искупить свои грехи при жизни. Я могу плакать и говорить, что всё вокруг чуждо мне, что я несчастная. Но я, Клава, счастливая очень. Один только Алёшка чего стоит! Ангелочек мой. А выйду отсюда и всех остальных найду. Наверняка и внуков будет много. Дети мои под присмотром. Не пропали, поди…
— А ты бы хотела увидеться с отцом Алексея? — поинтересовалась Клавдия.
— Неееет, — Мария повертела головой. — Зачем? Он спутал страсть с любовью. Молодой он для меня. Ему не тюремщица нужна, а жена. А какая с меня жена? За семью заборами…
— И ты даже не злишься на него?
— Не злюсь, я его люблю, как и прежде, он же отец Алёшкин.
Шестилетний Алексей рос любознательным ребёнком. Был для многих солнечным лучиком в суровом Туруханске. Помимо него за два года с 1930 по 1935 в поселении родились ещё две девочки. Но их в годовалом возрасте изъяли у матерей. История эта вызвала сильное возмущение среди поселенцев, потому что разлука с ребёнком обошла стороной лишь Марию.
Некоторые стали поговаривать, что Мария заслана в поселение специально, чтобы передавать «настроение» трудящихся.
И без того сложные отношения с другими ссыльными, стали ещё невыносимее.
Калмычка благодарила бога за то, что её выселили за пределы бараков. Перед сном целовала свои пальцы и говорила им спасибо за то, что умеют работать.
1936-ой оказался самым сложным за все ссыльные годы.
В самом начале года скоропостижно скончался благодетель Марии. Последний ковёр так и остался у Марии. Два месяца она и Клавдия сидели без дела. Паёк, выданный ещё в конце ноября 1935 стремительно заканчивался. Экономили.
Привыкшая к сытой жизни Мария очень болезненно стала относиться к голоду. Но старалась больше дать сыну. Клавдия же не ела совсем. Только водичку попивала и молилась. Петь почти перестала.
Когда есть было уже нечего Мария опять отправилась на пилораму. Бригадирство ей больше не светило. Изо всех сил она старалась выполнить план. Ни с кем не разговаривала. Пыталась пристроить Клавдию на пилораму, но девушка выбрала для себя работу уборщицей. Намывала туалеты в бараках.
Новый начальник оказался человеком безответственным. При трёхмесячном его начальстве в передовом поселении значительно увеличилась смертность и упали показатели. Перерабатывать сырьё оказалось некому. Десятки комиссий были отправлены для инспектирования условий содержания заключённых.
Вспыхнувшая неизвестная инфекция унесла жизни более половины ссыльных. Мария держалась изо всех сил. Клавдию болезнь не пощадила. Девушка четыре дня пролежала с высокой температурой. Но молодой организм поборол инфекцию. Выздоравливала долго, а после болезни стала задыхаться. Кашляла громко, часто. Мария отпаивала помощницу настоем из сосновых иголок. Становилось легче, но ненадолго.
Несколько раз Клавдия уходила в лес и прощалась с Марией. Хотела замёрзнуть там. Возвращалась назад. Мария её не останавливала. Она видела, как плохо бывает девушке и думала о том, что отмучается Клавдия, а на небесах станет легче.
Вскоре начальника сняли и прислали другого. А вместе с ним и пополнение.
Новые поселенцы, которых прислали вместо умерших, не умели ничего. Это были в основном молоденькие девочки, дочери учителей, работников искусства. Их как будто выслали всем классом из института благородных девиц, хотя такого заведения не было уже и в помине.
Марию всё же назначили бригадиром. На эту должность претендовала не только она, но и Дуся. Та самая, что звала когда-то Марию под своё одеяло.
Когда утвердили всё-таки Марию, Дуся решила отомстить. Она на складе набросилась на Марию с ножом. Калмычка успела увернуться, а ошалевшая Дуся, не соображая ничего, пронеслась вперёд и ранила охранника. Сторожевая собака повалила Дусю на пол.
Всю оставшуюся жизнь Мария хотела забыть эту сцену. Ночные кошмары начинались именно с неё. Хотя они и были редкими, но незабываемыми.
За нападение на охранника, оставшуюся дочь Дуси отправили на урановые рудники. Кто-то проболтался, что девушка — дочка преступницы.
Саму Дусю не хоронили. Отвезли в тайгу и оставили там.
После случившегося старожилы поселения к Марии стали относится уважительно. Шептались, конечно, за спиной. Но больше благодарили, за то, что Дуси больше нет среди них.
Из новеньких работниц к зиме 1937 года осталась половина.
Мария брала своего семилетнего сына на пилораму, и там он приглянулся молоденькой учительнице немецкого. Работая за станком, девушка учила ребёнка языку. Алексей схватывал знания на лету. Впитывал их, как высохшая земля после дождя.
В марте 1937 года в поселение приехала комиссия и иностранные гости. Это были какие-то учёные и специалисты по правам человека. Начальник поселения расписывал гостям прекрасную жизнь, эффект от трудовой терапии.
Переводчица отвлеклась на кого-то, а представитель из Германии обратил внимание на мальчика, с удивлением наблюдающего за гостями.
— Какой чудесный малыш! — по-немецки произнёс иностранец.
— Я не малыш, — ответил мальчик по-немецки, — я Алексей Максимович!
На ребёнка тут же все устремили свои взгляды. Кто-то из комиссии сунул ему в руки большую плитку шоколада.
— Гуд, гуд, — галдели немецкие гости.
Алексей рассказал несколько стихотворений на их языке. Учительница, которая научила его этому, стояла рядом белая от страха.
По итогам посещения этой комиссией были подписаны какие-то важные документы.
Марию вызвали на допрос.
Она в слезах прощалась с сыном и Клавдией. Просила помощницу позаботиться об Алексее. Рассказала ей, где искать Максима, если придётся очень туго.
Марию привезли в город не под конвоем. Её сопровождал начальник санитарной службы, невысокий круглолицый мужичок.
Он всю дорогу тараторил о том, как плохо живётся тем, кто в заключении. Жалел Марию и её сына.
В допросной было трое. Двое из них с хмурыми лицами. Третий приветливый. Он молчал весь допрос, но всё время улыбался.
Марии было не страшно. Она успокаивала себя тем, что привезли её сюда как человека, и она смогла перед отъездом попрощаться с сыном.
Продолжение тут