Над Флоревиллем сгустились благоуханные, напоенные ароматами цветущих глициний сумерки, нежившие разбросанные по склонам невысоких холмов виллы легким теплым бризом. Мерный треск цикад мешался с вечерними руладами тропических птичек, и мягкий свет десятков отдаленных друг от друга окон, продуманно развернутых в разных, хоть и неизменно приятных направлениях, напоминал свет звезд, - но не мятежных и тревожных, а благополучных, утопающих в своем благоденствии и комфорте и при том идеально спланированных некоей высшей силой так, чтобы ни при каких обстоятельствах не мешать друг другу.
Под одной из таких звезд, в ласкающем рассеянном свете прячущихся за покойной листвой неярких фонарей, у в меру экстравагантного, но в целом все же скорее уютного дизайнерского бассейна под сенью такой же виллы в просторных шезлонгах утопали два опрятных подтянутых пожилых человека.
Мы будем звать их Джеком и Джоном, - но не для конспирации или напоминания о дурацкой детской песенке, а исключительно потому, что их и вправду так звали.
- Нам надо что-то делать, - говорил негр с глубоко изрезанными морщинами лицом, качая седым, серебрящимся в полумраке ежиком коротко бритых волос, - причем делать быстро. И тихо, Джек, сейчас главное, - очень тихо. Я не могу позволить себе огласки, ты же знаешь, как много акул кружит вокруг моего поста.
- Да, казначей нашей церковной общины, - это серьезно, и тебя будут атаковать, приписывать тебе все смертные грехи, - отвечал азиат с поразительно гладким, будто лакированным лицом. – Ты точно уверен, что хочешь продолжать бороться? Тебе это по-прежнему интересно? Ведь можно обменять, - разумеется, не отставку, это будет выглядеть нарочито, - но не слишком энергичную защиту на отказ от расследования тех эпизодов, которые могут вызывать потенциальную тревогу.
Подумай, Джон, - ты же вышел на пенсию, ты отдыхаешь, ты стремился к этому всю жизнь, - зачем тебе снова управлять финансовыми потоками, зачем опять убеждать и настаивать, зачем тратить время и силы на просвещение неофитов? Выскочи из колеи, вздохни полной грудью, как я, - тебе понравится…
- Как ты? Из колеи? А эти бесконечные ученики, которым ты по полдня что-то пытаешься вбить в их деревянные головы, как ты же сам мне объясняешь? А их дедушки, с которыми ты до сих пор крутишь целыми городами, - а эта седина, которая появилась у тебя два года назад, так что ты ее закрашиваешь, - это от отдыха?
- Далась тебе моя седина, на себя посмотри. И да, иногда это бывает непроизвольно, само собой, особенно если есть генетическая предрасположенность…
- Ага, предрасположенность. Давай глянем на твою генную карту, там еще небось и исчезновение мизинца через пару лет прописано, вместе с сединой-то, нет?
…Извини, я переборщил. Но не в этом дело, - Джон тяжело вздохнул, - мы с тобой одинаковы, мы не можем отдыхать, нам с тобой это просто не интересно. Мы делаем то, что любим, и это у нас получается, и наши дела наполняют нас новыми силами, а отдых – это просто безделье, от него устаешь, зачем она нужна, эта глупая утомительная формальность?..
Вся моя жизнь сейчас в нашей общине, в управлении ее деньгами, ты же знаешь это, и нет у меня другой жизни, кроме этой, и другого смысла у меня нет. Особенно сейчас, когда Юлий вот-вот уедет… И не надо храбриться, ты сам это знаешь и сам с ужасом ждешь этой пустоты. И чем мы ее заполним? – никакой работы на это не хватит…
- Наймем служаночку, - фыркнул азиат.
Джон коротко гоготнул и покачал головой: - Шуточки у тебя, однако…
- Никто не услышит. А Маноло если и услышит, не разболтает: что значит его слово? Так что смейся, Джон, смейся, - это смешно. Действительно смешно.
А вот то, о чем ты начал сейчас говорить и сам боишься продолжить, - это совсем не смешно Джон, совсем. Как мы упустили это? …Что молчишь, Джон, скажи, как?
Ты боишься шутки, просто шутки, - и ты, и я, и все в поселке, если узнают, будут понимать, что это только шутка: непристойная, порочная, нехорошая, - но просто шутка и ничего более. А то, что сейчас на нас может свалиться, - черт, то, что на нас прямо сейчас валится и, строго говоря, уже свалилось, - вот это уже не шутка, Джон, совсем.
Как такое могло произойти и что нам теперь со всем этим делать?
- Надо поговорить с ним. Серьезно поговорить, чтобы он сам все понял. Он умный мальчик, он любит нас, он добросовестен и очень старается все делать правильно, мы хорошо его воспитали, мы молодцы хоть в этом, - он поймет и исправится, я уверен.
- Вот и поговори, - азиат подался вперед, и жесткое лицо его блеснуло в рассеянном свете фонарей, как бритва, - вот и поговори с ним немедленно. Прямо сейчас - иди и поговори.
- Лучше ты, - негр вжался в шезлонг, ткань которого натянулась; лицо и руки ушли в тень, и показалось, что беседу ведет один белый парусиновый костюм. – Ты умнее и сильнее меня, и тебе не впервые вразумлять несмышленышей, ты делаешь это почти каждый день, - правда, Юлий не поймет по-корейски или китайски…
- Ты еще и шутишь, - горько сказал азиат, - ты просто боишься, Джон Стилтон.
Наступила тишина, и в чарующую, сказочную трель вечерней птицы вползло тихое, почти шепотом: - Конечно, боюсь. Он почти взрослый, он не дитя. Почти взрослый, Джек, он уже знает и умеет больше меня. Что я видел, кроме цифр и распоряжений? – а он путешествовал по миру и по людям, Джек, он жил разными жизнями, сейчас это модно, и многие его размышления меня пугают, потому что они странные, а я не могу ничего возразить. Ты занят, ты работаешь, а я разговариваю с ним, - и я боюсь давить на него, потому что я многого в нем не понимаю, и я сам пугаюсь, насколько многого, - и я не знаю, я упустил, как такое произошло… У него своя жизнь, Джек, совсем своя, и я просто боюсь, - да, ты прав, Джек, - я просто боюсь лезть в нее вслепую, Джек.
- Ты боишься только этого? Парень поставил себя на грань, еще шаг, еще вздох, - и он канет за эту грань, и нас с тобой за нее утащит, кстати, но это не главное.
Главное в том… - теперь пришло время вздыхать Джеку, - главное в том, что я становлюсь чужим для него.
Ты прав, я занимался своими делами, слишком много, и продолжаю заниматься ими и сейчас. Что я еще могу и умею, кроме этого? Я живу, потому что продолжаю, - это мой способ жизни, это единственно доступный мне способ жизни, и я уже потерял нашего сына, Джон.
Я потерял его, я не чувствую, не ощущаю его, как раньше, когда он был совсем маленьким и карабкался по мне, как милая смешная обезьянка.
Он уже отделился от меня; только я это просто чувствую, а он еще и знает.
Он знает, Джон, он это уже продумал, он осознал это и пережил.
А вот ты совсем другое дело: ты мать.
Ты кормил его теплым молоком все младенчество, ты качал его на руках, когда он заходился в крике и не мог от этого заснуть, ты учил его ходить, читать, жить в соцсетях и кататься на велосипеде, ты утешал его и включал киберлекаря, когда ему было плохо, ты давал ему таблетки для концентрации внимания и снижения возбудимости, ты ходил с ним к психотерапевту… В конце концов, ты ведь и выбирал его, когда мы заказывали свежего младенца у ювеналов в Глобальном приюте, - формировали конечные техусловия, конечно, мы оба, но окончательно выбирал из тех, кто подходил, именно ты, - и я думаю, он давно нашел это твое решение в Большой базе, в наших досье. И он знает, что это именно ты подарил ему жизнь, а без тебя он стал бы обычным абортным материалом, сырьем для косметики и в самом лучшем случае для лекарств.
Ты прожил с ним всю его нынешнюю жизнь: вы единое целое, и то, что ты чувствуешь и что тебя так пугает, - лишь начало его взросления, лишь начало отделения от тебя, но он все еще часть тебя, он смотрит на мир твоими глазами и ощущает его твоими чувствами.
Ты мать, ты чувствуешь его и чувствуешь, как он, - спаси его, поговори с ним!
- Я подумаю, я постараюсь, Джек. Но тяжело сознавать, что твой ребенок, твой сын, твой ребенок…
- Извращенец? Не можешь сказать прямо, не можешь вспомнить этого слова? Так еще нет, он еще не стал им, и пока все в наших руках, - в твоих руках, если быть точным. Мы еще можем все исправить, - ты можешь, но у нас мало времени, у нас очень мало времени, потому что Альда уже что-то пронюхала.
- Как, эта сучка? Что она знает? Откуда!!
- Надеюсь, еще не знает. Но проблема уже есть. Она очень подробно расспрашивала меня сегодня у церкви.
- Альда – тебя? Вы же на дух друг друга не переносите! И - у церкви? Она же почти не ходит к нам – с тех пор, как я стал казначеем… Господи, да она же все знает, все знает! Что она тебе говорила, о чем?
- Ни о чем конкретно. Что ее настораживают некоторые мотивы в поведении ее дочери, что ей кажется, что Юлий ведет себя как-то странно, и что ей надо обязательно посоветоваться с духовным отцом. С казначеем. С тобой, что смотришь, что непонятно?
- Со мной, посоветоваться? О чем? Когда??
- Сегодня вечером. Так что я тебя к Юлию запихиваю именно поэтому: чтобы решить проблемы до ее прихода, чтобы мы встретили ее во всеоружии, без неопределенности и проблем. Это важно, Джон, и не только для твоей должности.
- Господи, и ты ничего не сказал! Сколько мы здесь сидим, сколько мы уже потеряли времени! Да почему ж ты никогда ничего мне не говоришь про свои действия, почему используешь меня втемную, кем ты меня считаешь вообще? Как ты мог, как, Джек? Но ладно, - скажи, когда, когда она придет?
- Где-то через полчасика, у тебя как раз есть вре…
- Полчаса! Полчаса, ты издеваешься надо мной, Джек, ты не уважаешь меня, ты всегда пренебрегаешь мной как личностью, я нужен тебе только как партнер, чем я заслужил такое обращение, чем, скажи? И почему ты не сказал заранее, Джек? Что я буду сейчас делать, мне нужно собраться с силами, все обдумать, прорепетировать разговор, мне нужно выпить, в конце концов!
- «В конце концов» тебе нужно не стать алкоголиком, а тоник сегодня ты уже пил. И сколько бы времени я тебе не дал, ты все его, до последней минуты, растратишь на переживания и пойдешь в последний момент и ни к чему не подготовленным, мы оба знаем это. Так что я спас тебя от ненужных переживаний и метаний твоей большой теплой души: просто встань и иди, вынь его из тела этого йога или весталки, где он сейчас болтается, и поговори с ним – коротко и внятно. Прямо сейчас, не медля, иначе мы попадем в лапы Альды безоружными… Что, Маноло?
- Госпожа Альда ван Уолленберг просит разрешения войти, господин.
(Продолжение следует)
Этот текст - отрывок из книги «Праздничный ад свободы»: https://xn----8sbalcgsi5aih6o.xn--p1ai/19060-prazdnichnyy-ad-svobody
Для исчерпывающего понимания того, что, как и почему происходит - моя книга «Конец эпохи: осторожно, двери открываются!» (13-е издание) Том 1. Общая теория глобализации
Том 2. Специальная теория глобализации
В электронном виде: Том 1. Общая теория глобализации
Том 2. Специальная теория глобализации.
Кроме того, рекомендую мою книгу о том, как не выживать, а жить под властью одичалых строителей блатного феодализма: «Жизнь в катастрофе: победи кризис сам!» (издание пятое)