В воскресенье мы гуляли. Нет, просто возвращались домой из кино, где смотрели очередной боевик. Пора стояла осенняя, унылая, но вот очарования… очарования не было. Небо занавесилось нечистым, провисающим полиэтиленом, под ногами хлюпало и скрипело, а ты была красива – какой-то усталой, встревоженной красотой. В голове еще грохотали взрывы гранат, визжали автоматные очереди, полыхали дома и разлеталась отбитая пулями каменная крошка – остатки киношного адреналина вытекали из меня через пальцы, а сами пальцы старались отыскать под тонкой перчаточной кожей тепло твоей руки.
Прохожие не обращали на нас никакого внимания, мы платили им тем же. Ты смотрела вниз, словно намечая взглядом невидимый путь, по которому пройдут твои ножки, а я разглядывал обклеенный афишами бетонный забор – за яркими цветами и блеском глянца совершенно терялся смысл написанного, забор напоминал радостную, размашистую аппликацию. Возле чудо-забора нам и встретилась та самая женщина с собакой. Странно, но хозяйка собаки мне совсем не запомнилась. Кажется, ей было лет 50-60 – коричневый плащ, мохнатая сиреневая шапка, резиновые сапоги и пьяное раздражение на лице. А вот собака оказалась чудесной. Она была огромная и худая, с черной косматой шерстью, уже отмеченной пепельными завитками седины. Собака была веселой – она крутилась и подпрыгивала на месте, рвала поводок, бросаясь навстречу прохожим и отчаянно мотая обрубком хвоста. Казалось, собака любит весь мир, она в бешеном, уморительном восторге от каждого из нас. Ведь мы чудесные, добрые и любящие, мы никому не делаем зла, мы страдаем за других и плачем, да, мы умеем плакать. Добрые, добрые, добрые, добрые, хорошие люди. И я вдруг поверил, что все еще может сложиться и быть, и путаные желания подкатили к самому горлу, как 12 виноградин, наспех проглоченных под бой курантов.
Несколько часов спустя я собирал вещи. Было еще темно, 5 или 6 часов утра. Ты спала, а может и нет, я не был уверен. В спортивную сумку поместились две пары рубашек, джинсы, несколько перемен белья, четыре книги, документы, зубная щетка, бритва и прочая галантерея – в общем-то, все, что мне было нужно. Выйдя в подъезд и аккуратно прикрыв дверь, я скачками спустился по лестнице, вырвался на улицу и быстро пошагал прочь. Поставленный на максимальную громкость плеер закачивал в мои уши громоревущий поток музыки – синкопы и мажорные септаккорды вымывали из головы усталость и воспоминания о тяжелом ночном разговоре.
Перебежав дорогу в неположенном месте, я прошелся по мощеному тротуару, спустился в подземный переход, вынырнул на другом берегу и опять оказался возле памятного забора. В темноте афиши уже не складывались в цветную картину – так, грязные пятна и пустые черные дыры. И собака, она тоже была здесь и шла мне навстречу. Собака двигалась медленно, сильно припадая на правую заднюю лапу. Когда мы сблизились, она испуганно прижалась к забору и замерла, не осмеливаясь поднять на меня глаза. Что могло с ней случиться? Теперь уже не узнаешь. Я прошел мимо, не замедлив шага, не приглушив музыки. Утренние прохожие не обращали на меня никакого внимания, а подмерзшая за ночь грязь поблескивала тусклыми изумрудными гранями, словно отсвет чужого чувства, видение доброго, вечного, невозможного счастья.