Войдя в Иркутскую городскую управу в 1910-м, Николай Иванович принял на себя и попечение над… городскими свалками. Как только его экипаж был замечен в местах своза мусора, в канцелярию управы поступили несколько заявлений о вымогательстве смотрителей свалок – отвальных. Кажется, это был первый в истории города случай, когда в подобном грехе обвинили столь мелких служащих. Лютоев провёл расследование и обнаружил, что подозреваемые Горюнов и Котлов, действительно, брали мзду, и немалую, за то, что закрывали глаза на сбрасывание отходов в неотведённых местах. Оба отданы были под суд, а вот отвальный с Косой дамбы, напротив, получил облегчение: ошибка в штатном расписании вынуждала его работать по 17 часов в сутки и без выходных!
Очень скоро Лютоев запустил механизм общественного контроля за свалками: обыватели сами отслеживали нарушения, составляли акты, а Николай Иванович их обобщал и выходил на управу уже с конкретными предложениями. Первой общей победой стал перенос свалки из реликтовой Кайской рощи. Это было непросто, конечно, но самым большим испытанием стала эпидемия воспаления лёгких у городских коров. Хозяева заболевших животных не признавали карантин и при первой возможности выводили их на ближайший лужок, ещё более распространяли болезнь. А наказание за такие проступки было самое символическое, поэтому Николаю Ивановичу ничего не осталось, как запретить выпас всего городского скота. Конечно, он вызвал огонь на себя: газеты наполнились гневными обращениями, гласные городской думы пошли в атаку:
— Прежде чем принимать такое (пусть и осенённое законом) решение, следовало предоставить жителям сенокосные участки, а также освободить 800 десятин лугов, занимаемых военным ведомством! – возмущался гласный Концевич.
— От самоуправства Лютоева пострадали, главным образом, бедные! – негодовал гласный Русанов.
Были и другие, ещё более сильные выпады, но Николай Иванович не отступил. Эпидемия пошла на убыль, а вскоре и вовсе прекратилась. Да и вся городская жизнь вошла в нормальное русло.
...Четыре года спустя на заседании бюджетной комиссии недавно избранный гласный Витте вдруг сказал:
— Во всём виноваты лодыри, засевшие в канцелярии городской управы!
Члены комиссии опешили, а городской голова Жбанов переспросил:
— Это вы о ком? Назовите имена и фамилии! – Все четыре года своей службы в городском самоуправлении я постоянно наблюдаю за подчинёнными и могу удостоверить: лодырей среди них нет!
Отповедь Витте дал и член управы Лютоев. Он сделал это очень спокойно, но так убедительно, что Витте просто не нашёл, что сказать.
— А ведь чрезвычайно показательно, господа, – отметил на журфиксе в «Сибири» один старейший предприниматель, – чрезвычайно показательно, что нынешнюю управу уже стыдно походя, по привычке ругнуть: у неё безусловное реноме.
— Кто бы спорил! – обернулся редактор. – Даже и засушенные «Известия Иркутской городской думы» приросли неофициальным отделом, и там свободно дискутируют о ведении городского хозяйства, обобщают опыт других городов.
— О, вынужден огорчить вас: новый состав думы первым делом покусился на этот неофициальный отдел. Требуют «восстановления приличествующей официальному органу объективности».
— Как же недолговечны в Иркутске добрые начинания! И как же не любят у нас талантливых организаторов, таких, как Лютоев! – не сдержался редактор. – Кстати, у него очень точное прозвище – «Ртуть».
17 сентября 1914 года газета «Иркутская жизнь» сообщила: «Член городской управы Н.И. Лютоев вчера подал заявление о сложении обязанностей, не ожидая времени вступления в должность избранного на его место Малышева. Николай Иванович выезжает из Иркутска на театр военных действий в должности смотрителя иркутского лазарета для раненых и больных воинов».