Шли мы с мужем тихой поселковой улочкой и мне вспомнилась давняя история.
Старинные бабушкины друзья позвали её погостить к себе на дачу на всё лето. Но получилось так, что дядю Юру задержали на работе, и они с тётей Аней остались в городе. Нам с бабушкой предстояло до осени жить вдвоём на старой даче в лесу.
Мы ехали налегке. Бабушка напекла пирогов и прихватила с собой заранее припасённую яркую коробку импортных конфет с ромом. До срока коробка ждала в холодильнике. Иногда, когда никто не видел, я брала её в руки и рассматривала.
Мы сошли с электрички на маленькой станции. Возле платформы в тени деревьев вольно расположился цыганский табор.
Бабушка очень переживала, что явится с пустыми руками, без торта. Поэтому первым делом мы пошли искать магазин. В маленьком поселковом магазинчике тортов, естественно, не оказалось. Там было сонно, уныло и плохо пахло.
На полках магазинчика ровными рядами стояли трёхлитровые банки с мощными жёлтыми огурцами, а в эмалированном судке на прилавке томилась ржавая селёдка и смотрела на мир выпученными равнодушными глазами. Под потолком, разгоняя мух, медленно вращался вентилятор.
Дорогу к даче бабушка знала только от станции, поэтому мы заплутали. Посёлок спал в кружевной тени вековых сосен, утомлённый полуденным зноем. Мы сворачивали во всё новые переулочки и, кажется, уходили от искомого места всё дальше.
Проулок был пуст, из-за реденьких штакетничков на улицу застеклёнными верандами глядели весёлые дачки. Вечернее солнце преломлялось в причудливых оконных переплётах.
Наконец мы вышли назад к станции.
Когда мы добрались до дачи, нас уже и ждать перестали. Начались обычные хлопоты и беготня. Тётя Аня снова принялась накрывать на стол, дядя Юра пошёл ставить самовар. На чай пришли соседи.
Потом мы долго пили чай с вареньем и пирогами под неспешные разговоры. Дядя Юра развлекал общество рассказами из своей, богатой приключениями, жизни геолога.
Особенно он любил рассказывать, как его угощали национальным блюдом где-то на Севере. Блюдо состояло из закопанной целиком в мёрзлую землю и основательно провонявшей звериной туши.
Старые дамы морщили носики и махали на дядю Юру ручками, а он, довольный эффектом, многозначительно мне подмигивал и, пользуясь суматохой, накладывал варенья. Постепенно разговоры перешли на бытовые дела.
Мне стало скучно, и я пошла в сад.
«Только не ходи за калитку!»
А я и не собиралась. Почти сразу за домом, после нескольких грядок с зеленюхой начинался настоящий лес. Мне захотелось, как дяде Юре идти сквозь него и открывать новые руды.
Я рассудила, что, идя вдоль замкнутого забора, рано или поздно вернусь в исходную точку.
Поначалу было интересно. По участку, засыпанному сосновыми иголками, шагалось легко, под ногами цвела земляника, ещё какие-то цветочки. Высоко в соснах щебетали птицы. В лесу стоял тот неповторимый аромат, который бывает только в начале лета.
В азарте я не замечала, как день угасал.
В свои шесть с небольшим лет я не знала, что в лесу темнеет сразу, как в горах. Мне стало страшно, но я была твёрдо уверена, что до темноты успею вернуться в дом.
Мир вокруг быстро становился серым и враждебным, за каждым кустом таилась смутная опасность. Дохнул ветер, сосны на верху взревели океанским гулом, где-то вдали ударил гром. Внезапно из-за соседского сарая на меня бросилось что-то огромное, страшное и явно недоброе.
Сердце провалилось в пятки. Тоненько пискнув, я побежала. Ветки хлестали по лицу, на моём пути из сумрака, как молчаливые истуканы, вставали сосновые стволы.
А потом впереди возникла зубчатая стена и я без сил упала на кучу прошлогодних листьев… Где-то там далеко позади из окон милого дома струился тёплый свет. Но назад нельзя, там меня караулит неведомая злая сила.
В это время на веранде начался переполох. Меня хватились. Почему-то все решили, что я ушла на улицу.
Бабушка, ломая руки, глотала валерьянку, тётя Аня побежала по соседям. Дачи оживали огоньками, люди выходили на улицу.
Пропал ребёнок!
Страшная весть передавалась из уст в уста.
У кого-то в доме был телефон, и вскорости приехал на мотоцикле участковый.
Я очнулась от того, что мне по лицу кто-то возил тёплой и мокрой тряпкой. Открыв глаза, я увидела перед собой лохматую собачью морду. Пару раз гавкнув, она убежала восвояси. За собакой прибежал милиционер, подхватил меня на руки и с криком «Нашлась!», понёс в дом.
Всю суматоху я благополучно проспала в куче хвороста.
Помню, как Найду кормили розовой варёной колбасой на веранде, её хозяин степенно пил чай из гранёного стакана в подстаканнике.
А потом меня поили горячим молоком с мёдом, натягивали на меня толстые вязаные носки и укладывали в кабинете на чёрном кожаном диване. Со стены мне улыбался засиженный мухами Корней Иванович и хитро подмигивал. С севера заходила гроза.
В окна сверкали зарницы, грохотал гром и ливень барабанил по крыше.
Утро было солнечным и чудесным. Зубчатая стена оказалась растущими вдоль забора елями, а чудовище – соседской резиновой лодкой, удачно прислонившейся к забору.
В тот же день от греха подальше цыгане, собрав манатки, снялись. Местные вздохнули свободно.
Вечером отец привёз чемоданы с нашими вещами. А потом было долгое и счастливое дачное лето. Самое счастливое лето в моей жизни.
Детская память избирательна. Я помню запах земляники, сосновой смолы, солнечные пятна на деревянных полах веранды, причудливо разрезанные оконными переплётами. Помню старый островерхий дом, со всех сторон облепленный верандами, тяжко вздыхавший по ночам, плеск воды в бассейке на дворе.
И ещё я помню, что в ту ночь участковый уезжал от нас на трёхколёсном велосипеде. Умом понимаю, что это был мотоцикл с коляской, но вот поди же ты!