С самого начала войны, мы старались попасть в армию, но многие недотягивали по возрасту. В 1942 году мне исполнилось семнадцать, собрали нас по деревням и сёлам двадцать пять человек, отправили на медицинскую комиссию, годными, оказались все, кроме паренька из моего села. Он в детстве любил по деревьям лазить, однажды сорвался, сломал ногу, хромал после этого. Надо было видеть, как он расстроился, даже плакал. Слышал потом, что добился он призыва, к тыловикам его приписали, а он сбежал, попал в разведку, три боевых ордена имеет, вот тебе и хромой! Мы, молодёжь, к войне были готовы, ещё в школе стреляли, ползали, бросали болванки, имитирующие гранату, хоть сейчас на фронт. Попали мы в кавалерийский полк, так как все хорошо ездили на лошадях, начались с нами занятия, а через неделю приехали командиры, расспрашивали, кто, какое образование имеет. Я закончил десять классов, немногие могли этим похвастаться, работы в колхозах было много, бросали дети учёбу, помогали родителям, а мне вот удалось выучиться. В полку было четыре 76-миллимитровые пушки, четыре 45-миллимитровые и четыре миномёта. Я был назначен командиром 76-миллимитрового орудия в семнадцать лет, через месяц мне присвоили звание младшего сержанта, дальше нас ждал фронт.
Попали мы сразу в Сталинград, обороняли окраину города, на нашем участке немцев было мало, в основном румыны, чехи и ещё там кто-то. Наши наблюдатели рассказывали, что видели, как немецкие офицеры бьют румынских, воевать в таких условиях, у них желание было мало, но если уж они соберутся в большом количестве, то прут не хуже танка. Зима была, морозы сильные, мы одеты тепло, а враг в шинельки, вражеских солдат тогда со всех сторон свозили, а надеть, вероятно, нечего было. У румын шинели хоть и шерстяные были, но тонкие, они их по пять штук на себя надевали, с убитых снимали. Мы если удавалось, брали эти шинели, над огнём прожжёшь, паразитов уничтожишь, портянки тёплые сделаешь. Когда мы контратаковать стали, румыны и прочие, ротами сдавались, говорили, что в тепло хотят и кушать. Доходило до обидного, пленные в блиндажах и подвалах сидят, их кормят, а мы на улице, многие наши бойцы обижались на такой приказ командиров. Проходя через немецкие и румынские позиции, каждый наш боец видел, что там творилось. Останки лошадей, замёрзшие тела, а однажды, мне рассказали, что видели человеческую ногу, вернее её кость, на конце только ступня была, вероятно, остальное съели.
Когда прогнали противника от Сталинграда, нас погрузили в эшелон, это уже 1943 год был, погрузившись со всем своим скарбом, прибыли на Курскую Дугу. Наши 76-миллиметровые пушки остались на станции, вместо них мы получили пушки 100-миллиметров, тяжко нашим лошадям пришлось, эти тяжелее. Пушка была хороша, сила у неё была большая. Если удачно попасть в башню лёгкого немецкого танка, то болванка сбивала её, а без неё танк уже не танк. Расположились вдоль железнодорожной насыпи, прямо за нашими спинами она была, главная задача – не дать пройти немцам через переезд, за ним тылы, госпиталя, продовольствие. Слушая приказ, я думал, что предстоит отбиваться от отступающих сил противника, небольшого их количества, но всё было не так. У нас было время, мы хорошо подготовились, замаскировались, в достатке подвезли боеприпасы, даже устроились с удобством, пару блиндажей больших соорудили. Рано утром услышали шум, значит, идёт враг, все приготовились, командир батареи ходил от пушки к пушке, говорил одно: «Не торопитесь, не высовывайтесь, ждите, подпустите ближе, бейте в бок, гусеницу!». Там у немцев уже «Тигры», «Пантеры» были, сложная для нас задача. Когда меня спрашивают: «Было ли мне на войне страшно?», я всегда вспоминаю этот бой. Да, было страшно, потому что немецкие танки шли лавиной. Поле было ровное, открытое, со своего места я не видел ни одного промежутка между танками, одна, сплошная линия. Из нашего орудия можно было открывать огонь на расстоянии тысячу метров, мы подпустили на семьсот. Обычно командир батареи распределяет цели, либо командир орудия себе её выбирает, здесь же всё было по-другому. Лишь первый залп был по команде, остальные выполнялись по готовности пушки к стрельбе, зарядили – выстрел, зарядили – выстрел. Думаю, что нам тогда очень повезло, по крайней мере, в первые минуты боя. Немец не мог поверить, что мы не используем возвышающуюся железнодорожную насыпь, как укрытие для артиллерии. Танки били именно в неё, их снаряды пролетали буквально над нашими головами, лишь несколько разорвались на нашей позиции. Создав себе прикрытия из своего собственного дыма от выстрелов, мы палили наугад, прямой наводкой, не меняя прицела. Когда расстояние между танками и батарей было совсем маленькое, через тот самый переезд, после выстраиваясь в боевой порядок, прошли наши танки, я тогда своими глазами увидел танковый таран. В том бою мой расчёт подбил четыре танка, хотя я в это не верю, должно быть больше, но как бы там, ни было, всех наградили. После боя, на автомобилях, приехали войска НКВД, притащив нам наши пушки со станции, увезли 100-миллиметровые.
Из-под Курска, нас отправили освобождать Белоруссию, запомнилась переправа через речку. На этом берегу мы, на том немцы, командир полка лично к нам приехал. Погарцевав на красивом коне, объявил: «Кто первый на том берегу окажется, того к Герою представлю!». Приказ ясен, но как переправиться?! Река небольшая, течение вроде тоже, а вот из чего делать плоты под орудия? Вокруг ни леса, ни строений. 45-миллиметровые пушки прибыли на берег раньше нас, собрали всё, что могли, что-то даже построили, но у нас пушки тяжелее. Отправил бойцов на телеге в сторону небольшой деревеньки, собрать материал для постройки плота, за всю батарею им нужно было беспокоиться. Те привезли брёвна, доски, уехали за второй партией. Мы принялись за работу, через два часа наш плот уже уверено держался на воде, да и не только наш. Коноводом у меня был молодой узбек, видимо, ему очень сильно хотелось стать Героем, так как он совершил опрометчивый поступок. Не дожидаясь приказа, он повёл лошадей с пушкой на плот, один сдержать их не смог, там к воде с возвышенности спускаться надо было. Выскочив на плот, лошади не смогли вовремя остановиться, одна сорвалась в воду, тянула за собой вторую, пришлось резать ремни, её понесло течением, запуталась в упряжи, выплыть не смогла. Немцы нас заметили, начался миномётный обстрел, но мы смогли переправиться почти все, один плот с сорокапяткой был разбит, расчёт добрался до берега сам, присоединился к пехоте. После получасового боя, наша пехота не выдержала натиск противника, стала отступать. Не мы, ни артиллерия с нашего берега им помочь не могли, была опасность попасть в своих, я распорядился разобрать шашки. Мы ведь служили в кавалерийском полку, шашка была у каждого. Носить на себе не носили, возили на «передке», это ведь оружие, выдавалось под роспись, не выбросишь. Думаю, что немцы сильно удивились, когда сквозь отступающую пехоту, на них кинулись люди с таким оружием! Гнали мы их метров пятьсот, а может и больше, рубили, как умели, нас этому не учили. Кто-то из казахов скакал на лошади без седла, у тех рубить получалось лучше. Первым опомнился командир батареи, пушки то мы бросили, спешно отступили к орудиям, а наша пехота, стыдясь своего позора, продолжила бой. После того как переправились другие, мы уже прикрывали их в полную силу. Появился особист, разоружив того самого узбека, виновного в гибели лошади, увёл, больше я его не видел. В моём наградном листе за тот бой значилось, что наградили меня за стремительную кавалерийскую атаку, вот только она была почти без лошадей.
Прошли с боями Польшу, были и награды, и ранения. Один раз легко зацепило, а вот второй раз по-настоящему, хорошо осколок неглубоко вошёл, я смог быстро вернуться в свою часть, на фронт. И вот мы на территории врага, смотрим на его дома, на брошенных домашних животных. В то время чуть ли не в каждом подразделении, даже в маленьком, как наша батарея, появились замполиты, главная их задача была не допустить самосуда над гражданским населением. Мы ведь пока сюда шли, насмотрелись всякого, многим весточки из дома приходили, а там не всегда хорошее писали. Обижать особо было некого, местные ушли с войсками, бросив дома, хозяйства, редко, где старика увидишь, старушку, оставшиеся прятались. Остановились возле большого хутора, как у нас говорили – зажиточного, пошли с командиром батареи проверить хозяйский дом, под себя конюшню присмотрели, пара бойцов с нами, да замполит увязался, лейтенант, чуть старше меня. Вошли в большой двор, забора как такового не было, осмотрелись, вроде тихо. Со стороны сада бежит мальчишка, оборванная одежда, босой, кричит по-русски:
- Немцы, немцы!
Мы смотрим в сторону, куда он указывает, а там сарай. Вошли, никого, а мальчишка на пол показывает, а там и правда люк большой. Боец потянул за верёвку, чтобы открыть, его автоматная очередь срезала. Замполит, недолго думая, выхватил у второго бойца гранату и в тот люк, ели успели выскочить. Как взрыв раздался, из дома выбежала седая женщина, что-то кричала на немецком, я понял, что про детей говорит. Послали ещё за солдатами, те пришли, люк открыли, достали трёх немецких офицеров, выходило что эсэсовцы, и троих парней лет по четырнадцать, шестнадцать. Замполит, увидев их, сник, отошёл в сторону, лицо руками закрыл. Предложили помочь с похоронами, женщина отказалась, ругалась нам вслед, не хорошо с нашей стороны получилось. Мальчонку накормили, обули, одели, на расспросы уже времени не было, темнело, а мы уставшие были, расположились на ночлег. Утром я проснулся от чувства тревоги, на войне оно быстро появляется, смотрю, а мальчишка, ему лет четырнадцать было, сподобился у кого-то из бойцов гранатой разжиться. Спрашиваю:
- Зачем она тебе?
- Хозяев взорвать хочу!
- Отдай.
- Не отдам.
Забрал я у него гранату силой, вышли на улицу, присели на ступеньки, мальчишка плачет. Я тогда у него ничего не спрашивал, он сам рассказ начал. Рассказал, что два года назад, он и две девчушки лет по десять, были из Украины в Германию увезены. Попали в этот дом, на работы. Хозяйка злая, била часто, хозяин подкармливал втайне, три их сына издевались над ними, девочек насиловали. А когда Красная армия совсем близко была, они девчонок в яму скинули, туда пропавшие яблоки из сада бросали, а он спрятаться успел. Выходило, знал он, что вместе с немцами в том подвале хозяйские дети были, знал, а нам ничего не сказал. Оставив паренька под присмотром часового, пошёл к замполиту, может такая новость его утешит, зашёл я за загородку, а он на балке висит, не смог себе простить гибель трёх гражданских мальчишек, не выдержал, стреляться не стал. Сообщили командованию, приехали особисты, мальчишку и хозяев хутора увезли, что там дальше было – не знаю.
Начались уличные бои в самом Берлине, это очень страшное дело. Стреляло каждое окошко, каждая щель, благо с нами было много пехотинцев, они нас хорошо прикрывали. Двигаясь по улицам, видели наши подбитые танки, тогда я услышал про «фаустпатрон», эффективное оружие, находили такие, стреляли из них, экономя свои боеприпасы, оружие простое было. Подбегает посыльный от пехоты, мол, пулемёт мешает. Мне командир сорокапятки, он ранен был, говорит:
- Бери мою пушку, со своей не пройдёшь, тебя я доверяю. Обошли мы завал, с тыла к пулемётному гнезду подкрались, десяток снарядов, что с собой были, все в первый этаж выпустили, как только здание устояло?! Только вернулись, как сам командир взвода подходит:
- Ребята, а разнесите ту стену, чего нам ноги бить, мы на прямую выйдем.
В конце улицы была высокая каменная стена, а нам то что, было бы сказано. Вдарили по ней, только кирпичная пыль оседать стала, как оттуда, как крысы из амбара, немцы полезли, тут всем работы хватило, мы их своими залпами сносили с земли, прошла наша пехота, а мы орудие в парк выкатили. Смотрим на радиста, он к нам приставлен был, а тот, глаза большими сделал, слова сказать не может, потом только прокричал:
- Наши Рейхстаг взяли!
Был я позже возле него, как и многие, оставил надпись, название своего села указывать не стал, написал «Мы из Сталинграда!». Сейчас, вспоминая, что тогда было, допускаю, что совершал ошибки, но воевал я честно!