Русский язык погибает! Его надо срочно спасать! Если мы немедленно, вот прямо сейчас его не спасем, то тогда… А что, собственно, тогда произойдет? А, главное, как именно мы собираемся его спасать?
Книга доктора филологических наук, профессора лингвистики Максима Кронгауза «Русский язык на грани нервного срыва» посвящена именно этому. Любимые русские вопросы: «кто виноват?» и «что делать?» он дополняет еще одним, который лежит в их основе: «что вообще происходит?», потому что без понимания сути процесса совершенно бессмысленно искать какие-то методы его коррекции или пути выхода из кризиса.
Кронгауз рассматривает все основные «больные точки» современного русского языка одновременно с двух позиций: ученого-лингвиста, и обычного человека, как он сам обоозначает эту роль, «просвещенного обывателя». В этой трактовке слово «обыватель» не несет никаких негативных оттенков смысла, а означает просто человека, далекого от специальных научных знаний, который просто живет и переживает по поводу изменений, происходящих в родном языке, причем изменения эти могут быть как со знаком «плюс», так и со знаком «минус» (хотя в наши дни практически любой грамотный человек обязательно сделает акцент на «минус»).
Самый яркий пример этого дуализма — отношение к мату. Да-да, к тому самому великому, ужасному и запретному русскому мату. Кронгауз пишет, что как обыватель, он категорически не желает слышать матерную речь в любой ситуации, но, как лингвист, считает русский мат уникальным явлением, не имеющим аналогов в других языках. Главная его (мата) особенность — это не сами несколько «запретных» слов, а сложная и, в каком-то смысле, мудрая система социальных табу на его применение. Именно разрушением этой системы, а не самим фактом существования мата вызвано повсеместное проникновение мата туда, где он до сих пор никогда не появлялся — в СМИ, художественную литературу, кино и даже речь официальных лиц…
Вообще, должен заметить, что подход лингвистов к проблемам русского языка принципиально отличается от привычных лозунгов радетелей за «чистоту» этого самого языка. Как правило, все эти лозунги сводятся к требованиям «оставить все как было» и «ничего не трогать». Кстати, это свойственно не только нам — Кронгауз приводит в качестве примера попытки провести реформы правописания в Германии и Франции, провалившиеся с таким же треском, что и в России. Лингвисты же пытатся время от времени как-то систематизировать уже произошедшие в языке изменения.
Литераторы, журналисты, критики, драматурги, вообще все читающие люди буквально на баррикадах, в штыки встречают любые замечания лингвистов по поводу того, что если разрешить писать «брошюра» и «парашют» через букву «у», последняя печать апокалипсиса не будет сорвана, и мы по-прежнему сможем тюкать по клавишам, скрипеть ручкой и читать написанное. А уж если вспомнить, сколько стульев было сломано (и хорошо если не о чужие головы) вокруг споров о том, какого рода должен быть напиток из плодов эфиопского растения…
Что такое развитие языка, в чем оно заключается и можно ли им управлять? Последний официальный свод правил русской орфографии и пунктуации был утвержден в 1956 году. Надо ли говорить, что с тех пор, мягко говоря, изменилось очень многое. И носители языка (то есть мы с вами), и мир вокруг них, и сам язык. Нам кажется, что язык изменился (и продолжает меняться) к худшему, что он находится чуть ли не на грани исчезновения, но ведь на самом деле таким путем языки никогда не вымирают. Собственно, язык может исчезнуть только в одном случае — с исчезновением его носителей. Да, он может измениться до неузнаваемости, но обязательно это сделает в любом случае. Не верите — попробуйте почитать любую книгу на старославянском, или, еще лучше — напишите на нем статью, скажем, о московском метро.
Кстати, размышления Кронгауза, написанные в середине нулевых, уже отчасти подтвердились. Помните, сколько шума было по поводу «олбанского языка», о том, что он загрязняет, разрушает и тому подобное? Ну и где он теперь? Второе подтверждение — моя статья. Вы только что прочитали четыре тысячи знаков, в которых не было ни одной буквы «ё» (другой лингвистический «казус белли). Вызвало ли у вас это внутренний протест? А вы вообще это заметили?
А теперь представьте, что мы пошли по пути «радикального спасения» и начали все запрещать. Вот, скажем, мат — запретим его! И что, люди перестанут материться? Вы уверены? Оговорюсь — я совершенно не сторонник «легализации матерщины», но идея о тотальном запрете выглядит для меня настолько нелепо, что абсурднее нее — только идиотские эвфемизмы, которыми ее пытаются прикрывать.
В общем, книгу стоит прочитать, даже если вы фанатичный «граммар-наци» (каким, кстати, раньше был и я). Возможно, вы пересмотрите некоторые устои своей филологической веры… А закончу я теми же строчками, которыми закончил книгу Кронгауз:
Я писал эту книжку не потому, что русский язык находится на грани нервного срывы. Переживаем и нервничаем мы сами , и , наверное это правильно. Только не надо переходить ту самую грань. Слухи о скорой смерти русского языка сильно преувеличены .
И все-таки о русском языке надо беспокоиться . Его надо любить .О нём надо спорить. Но главное – на нём надо говорить , писать и читать. Чего я всем и желаю