Обычно я не читаю книгу по две недели, только если передо мной – не какая-нибудь семисотстраничная махина. Однако, на этот раз уже полмесяца борюсь с более чем 1000-страничным фолиантом Дэвида Фостера Уоллеса «Бесконечная шутка», и, чтобы не двинутся умом от переизбытка информации и эрудиции автора, перибиваю его чтением довольно скромного «Ракового корпуса», которые в последние три дня так меня захватывает, что я осваиваю за это время почти половину повести Солженицына. Конечно, «Раковый корпус» - полноценный роман, а никакая не повесть, построенный по такой же схеме, как и «В круге первом», хотя и меньше его в два раза и не столь масштабен: целые главы по-толстовски посвящены отдельным персонажам, сюжет то замедляется, то ускоряется, прерываясь не только погружениями в жизнь героев, но и интереснейшими диалогами обо всем на свете.
Если продолжать сравнение этих двух текстов Солженицына, то бросается в глаза меньшая политическая заостренность «Ракового корпуса», большая лиричность (сразу несколько историй любви!) и метафизичность этой «повести». Автора интересует здесь поведение людей перед лицом смерти, предельная ситуация, а не темы конформизма, предательства и верности себе, которые так интересовали его в романе «В круге первом». Особое значение приобретают в «Раковом корпусе» психологические портреты самоотверженных врачей, сражающихся с раком, так актуальные для нас сейчас в период пандемии. Зато образы больных у Солженицына столь многообразны, что вызывают оторопь замечания «патриотов» от литературы, утверждающих, что Солженицын – плохой писатель. Хочется спросить их: «Вы «Раковый корпус» читали?» Если бы читали, то чисто литературный талант Александра Исаевича был бы для вас неоспорим.
Кто-то из больных, описываемых автором, падает духом, отчаивается (не удивительно, что один из них – это всю жизнь изворачивавшийся партийный функционер Русанов), другие наоборот бодрятся и уверены в том, что если их не сломили и не умертвили предыдущие жизненные испытания, то не уничтожит и рак. Для Солженицына важен факт, исподволь подаваемый в книге, что бывшие политзаключенные и ссыльные сильнее духом, чем их враги – те, кто их предал и упрятал за решетку. Возможно, этой темой автор и заявляет читателю, что советский режим рано или поздно падет, ибо строят его трусы и приспособленцы, а вовсе не героические коммунисты, которыми полно пропагандистское искусство соцреализма. Раковый корпус для героев книги – это место встречи с тем, от чего не спрятаться, и именно те, кто не бежал от смерти, видел ее в жизни не раз и не пасовал перед ней, именно они могут выстоять, встретившись с раком. И что важно – и победить его.
«Раковый корпус» несмотря на множество неприятных и даже мрачных деталей – книга духоподъемная, вдохновляющая на бой не только с болезнью, но и с любой несправедливостью, нравственной и социальной. Она пестрит запоминающимися эпизодами, где сталкиваются в борьбе христианская человечность (пусть и в толстовском преломлении) с догмами советской идеологии, борьбе, в которой обнаруживается не только догматическая затхлость и закостенелость марскизма-ленинизма, но и его воинствующий антигуманизм. Солженицын на примере рассуждений и поведения в больнице Русанова и Вадима показывает, что сама суть советской идеологии на практике – это лживость и оправдание двуличия ее функционеров. В то же время жизнь и поведение Костоглотова – это яркий пример того, что христианское сострадание не есть что-то сопливое и елейное, а сама мужественность в непрекращающемся нравственном делании по теоретическому отвержению зла и практической борьбе с ним.
«Раковый корпус» - книга не столь антисоветская, как «В круге первом», в ней есть примиренческая, компромиссная, «оттепельная» вера в то, что власть способна одуматься и преодолеть десятилетия ленинско-сталинского людоедства, потому действие этой «повести» и происходит буквально накануне ХХ съезда. Если бы эта вера не была иллюзорной, «повесть» могла бы быть напечатенной, но как показало время, именно эта вера в то, что страна и ее граждане еще способны исцелиться от рака социального приспособленчества, нравственной неустойчивости и попросту трусости перед сильными мира сего, вера в то, что народ способен сбросить иго вездесущего ГБ, оказалась прекраснодушной наивностью даже на рубеже веков уже в иных политико-экономических условиях.