Вспоминается такая сцена в институте. Я, довольно быстро соображающий, с несколькими одногруппниками вместе разбирались с каким-то трудным материалом. Читал не я, слушал. И вдруг одна девушка говорит: «А я это не поняла». Я принялся ей объяснять, одновременно проверяя верность того, что я понял. И все со вниманием слушали, потому что полезно. Я кончил. Все удовлетворённо кивнули. А та: «Я всё равно не поняла». Я хотел повторить объяснение, и все были не против (повторение – мать учения). Но вмешался один протестующий: «Ты объясняешь со скоростью своего соображения. Ты понял и двигаешься дальше. А у неё не такая скорость. Ты двинулся дальше, а она осталась на том же месте и в итоге не понимает всё». И он медленнее ей объяснил. И она поняла.
Так мы были одногруппники и, в общем, синхронно двигались по знанию. А как быть мне-просветителю, если я много-много времени уделил самообразованию. То есть ушёл далеко. И как мне теперь подтягивать к своему уровню отставшего читателя? Да ещё и без непосредственного контакта… – Мне надо угадать, что он уже знает (как-то самообразовался), и оттуда плясать. – Такое мыслимо, если материал самообразования у меня с ним в общем один и тот же. Но я чётко знаю, что у меня он резко не такой, как у большинства, что-то читавших. – тогда не знаю…
Рискую так и остаться непонятым.
Попробовать в курс ввести?..
Во-первых, предлагаю допустить, что вдохновение – это подсознательный идеал.
Во-вторых, что типов таких идеалов очень мало (грубо 6), и они сменяют друг друга в одном и том же порядке (как Черчилль, кажется, сказал, что в молодости все революционеры, а в старости – консерваторы). То есть их можно описывать, каждого, одинаковыми словами. То есть мыслима формула подсознательного идеала имярек.
Я предлагаю согласиться (хотя бы на время чтения этой статьи), что формулой импрессионизма является: «хвала абы какой жизни», а формулой постимпрессионизма: «побег из Этого мира в принципиально недостижимое метафизическое иномирие». Радость от последнего лишь в том, что можно дать (восприемнику – почуять) иномирия этого образ.
Жизнь плоха для обладателей обоих мироотношений. Но первый ещё как-то держится (хвала – цветом, да не просто, а несмещиваемым, открытым, точками {смешивание происходит в глазу и мозгу зрителя}). А Хиросигэ хвалит – нарочито изысканными и яркими оттенками. Ультраразочаровашийся же (оппонент лже-, мол, утешителя-импрессиониста) – из протеста – точки растягивает в линии (Ван Гог), в площади (Гоген). Сезанн вообще изображение в кашу превращает, в которой гору от неба не отличишь: всё – мазки разноориентированные.
То есть Хиросигэ и Ван Гог – в чём-то полярные художники.
А теперь посмотрим, как другой первого передразнивает, выражая себя, а не его.
Почему абы какая жизнь у Хиросигэ? – Внешне, в действительности, потому что Япония – место очень трудной жизни. (Франция для импрессионистов тоже стала местом очень трудной жизни, потому что та очень убыстрилась, и не умеющие приспосабливаться – буквально голодали, как Моне). В Японии же смертоносные вулканы, тайфуны. Вон – дождь тропический на гравюре. Это тематически, литературно, так сказать. Живописно это выражено лаконизмом. Всё имеет свой цвет: туча – чёрный, река – оттенок зелёного, настил моста – жёлтый, опоры – коричневый. Сухость, ограниченность. А чем в гравюре хвала этой абы какой жизни выражена? – Яркостью тонов.
Теперь Ван Гог.
Чем дан образ метафизического иномирия? – Тем, что всё состоит, как мир из молекул, из штрихов. И вода на земле, и вода в воздухе. В этом мире такого нет.
4 февраля 2022 г.