Скороварка не закипала слишком долго, и это бесило Люську. Подчиняясь внутреннему волнению, она выскакивала на улицу, прямо на деревянный мостик около дома и заглатывала воздух, будто большая рыбина, вышвырнутая волнами на берег. Но глотки эти не спасали, а, наоборот, пьянили, кружили голову, казалось, два глотка – и с ног долой.
Выглянуло яркое, первое после долгих зимних сумерек солнце. Весенних кучевых облаков еще не отыщешь на небе, но голубые оконца, так похожие на проталинки, уже появились, манят, подмигивают, зовут, обещают…
Люська вернулась в дом, кастрюля уже вовсю шипела и скворчала, но, будто бы забыв про нее, и про то, что ей надо сегодня в больницу, и даже про то, что сегодня она увидит Его, Люська унеслась мыслями в свою далекую юность, которая и была ли, не выдумалось ли все? Открыв нижний ящик шкафа, Люська скользнула взглядом по сверточкам в уголке. Она не прикасалась к ним почти сорок лет. Газета порыжела от времени, истерлась и лопнула на сгибах, выказав в оскалах уголки разноцветных конвертов. Будто боясь обжечься, Люська протянула руку и вытащила пачку.
Прошлое мигом ворвалось в ее дом, заходило ходуном, закуролесило, заговорило на разные голоса, дразня и подмигивая, захотелось немедленно смахнуть со стола эти письма, захлопнуть или перелистнуть страницы своей неудавшейся жизни. Неудавшейся из-за него, того немощного мужичонки, который лежал сейчас распластанным на скрипучей койке районной больницы, лежал и не знал, что вот уже не один день и не одну ночь она готовится к встрече с ним, все еще не зная, быть этой встрече или не быть.
Их долгий юношеский роман закончился ранней весной, когда влажный перелесок только-только заголубел щетиной подснежников. Прибежала соседка и затараторила:
- Вовку-то Палилова забирают, сейчас из города шел, я видела, отвальная, поди, завтра будет.
Про отвальную Люська уже не слышала, у нее закружилась голова, дурнота подкатила к горлу, еле успела выбежать на улицу, не дай Бог, мать заметит, что она в последнее время стала очень разборчива в еде. Вечером шептала Вовке:
- Давай распишемся…
Он только отмахивался, говорил, мечтательно прикрыв глаза:
- Вот отслужу, такую с тобой свадьбу закатим!
Сколько раз потом в одинокой своей постели вспоминала она эту Вовкину мечтательность, которая так и не сбылась, потому что в этот вечер он последний раз стоял у ее дверей. Ему бы вглядеться, вслушаться, а он… Люська ему так ничего и не сказала. Каждый день писала нежные письма, Вовка отвечал ей тем же. Так продолжалось до тех пор, пока однажды у колодца бабка Калиниха не обнаружила ее живот. Забурлила, закипятилась деревня. Даже те бабенки, которые после войны без мужиков нарожали, и они норовили ткнуть в Люську пальцем и плюнуть ей вслед.
Все перенесла, все перетерпела. Вглядываясь в родное личико доченьки, отыскивала в нем Вовкины черты. Нарядив дочку в новое платьице, которое сама и сшила, завязав ей на голой макушке бант, вела в магазин, чтобы встретить Вовкину мать, чтобы дрогнуло ее сердце, чтобы написала она Вовке. Но та, попавшись навстречу, только поджимала сухие губы и опускала глаза, стараясь не встретить Люськин полный надежды взгляд.
Вовка служил в Морфлоте. В отпуск ни разу не приезжал, то ли не отпускали, то ли сам не хотел.
Люська, уставшая до полусмерти на ферме, старалась не думать о Вовке. Временами ей казалось, что это у нее даже получается. Но это только казалось, потому что, когда подружка шепнула, что Вовка вернулся из армии, Люська вышла за ворота фермы и, ничего не видя перед собой, побрела в поле.
Уложив дочку спать, забралась на чердак и прокралась к окну, из которого хорошо было видно освещенное крылечко клуба. Стояла, смотрела во все глаза на него, высокого, русоволосого, в бескозырке, которая еще больше украшала его, видела, как он курит с парнями, улыбается девчонкам, и не верила, что он забыл свое давнее обещание:
- Вот отслужу, такую с тобой свадьбу закатим!
Неужели это говорил он? Люське казалось, что там, на крылечке деревенского клуба приплясывает чужой человек, парень из какого-то кинофильма. Временами он поглядывал в сторону ее низенького старого дома, и Люська пугалась, что вот сейчас он отделится от толпы и шагнет в ее сторону.
Но он не шагнул ни в этот вечер, ни в другой, ни в третий. А на четвертый уехал совсем, поговаривали, что вернулся к своему холодному северному морю, а еще поговаривали, что есть там у него кто-то лучше Люськи.
Больше Люська ничего не знала о нем. Вскоре переехала в город, поступила на производство, за скромность и старание дали Люське квартиру в щитовом доме на двоих хозяев. Дочка росла, хорошела, Люська, совсем забывая о себе, холила и лелеяла ее, отмечая про себя, что с годами она становится все более и более похожа в Вовкину природу, вылитая Палилиха.
Вовка в родные края приезжал редко, к Люське никогда не заходил и дочкой не интересовался, будто ее и не было. Зато Люська, растворившись в дочери без остатка, проморгала свои лучшие годики. Прошли боком все мужики, которые когда-либо на нее заглядывались. Теперь уже и в санатории к ней подсаживались только ветераны, которым была нужна не жена, а сиделка. Но Люська, все еще оставаясь бабой в соку, и не помышляла ни о каком замужестве.
Дочку выдала замуж, зятя стала в гости принимать, радуясь тому, что наконец-то и в ее доме запахло мужским духом. Не разрешала ему курить на улице, а, подсаживаясь ближе, с наслаждением вдыхала забытый мужской запах, прикрыв глаза, вспоминала, как сидели они с Вовкой на весенних бревнышках, а он возьми да и дохни на нее дымом…
По осени дошла до Люськи весть, что умерла Палилиха. Люська хотела поехать на похороны да не решилась, весь день тихо простояла у окна, думая о бабке и прощая ее за свое несостоявшееся счастье. Вспомнила свой пустой домишко в деревне, который так и догнивал непроданный, покинутый и пустой. Подумалось: теперь уж Вовка совсем не будет ездить в деревню, не увижу его никогда.
Но случилось невероятное. После смерти матери, выйдя на пенсию, Вовка, наоборот, зачастил в деревню. Свой-то дом после похорон продал вгорячах, поэтому стал наказывать со знакомыми, чтобы Люська ему свой полусгнивший продала. Люська с теми же знакомыми наказала: пусть так живет. Он покрыл крышу рубероидом, поправил косяки, вставил стекла, повырубил у крылечка тополя, которые слишком нахально обступили весь дом, и стал приезжать чуть ли не каждое лето – рыбачить, грибы-ягоды собирать, каждый год задерживаясь все дольше и дольше.
А нынче, сказывают, остался зимовать да вот и заболел. Да так заболел, что слег в больницу. Один как перст. Узнав об этом, Люська не на шутку встревожилась: «Да как же это так? Ведь человек же!»
Вызвала дочку, стала вспоминать прошлое, сочинять небылицы о том, как привозил он ей игрушки и петушка на палочке, как там, вдали от дома, скучал по ней. Дочка таращила на мать глаза и ничего не понимала, потому что прежде Люська не любила, когда дочка спрашивала об отце. Короче, сошлись на том, что в больницу пойдет внучка, она медицинский заканчивает, ей и карты в руки.
Наплакавшись за ночь до дрожи, поутру Люська собрала передачу и отправила девчонку в больницу с наказом, мол, если почувствует, что не чужой человек пришел, скажись, а нет – передачу оставь и уйди.
Не отходя от окна, Люська вглядывалась в поворот, за которым скрылась Оксанка, ей не терпелось узнать, что там?
Вернувшись, девочка молча разжала ладонь и показала ключ от замка на ее деревенском доме:
- Вот, дедушка велел в деревню съездить… привезти тебе пакет, который спрятан на чердаке. Я поеду?
Вера только кивнула.
К вечеру Оксанка вернулась и привезла перевязанные бечевкой письма, которые когда-то Люська каждый день отправляла ему в армию. А еще сберкнижку, в которой он завещал все свои сбережения дочери. Люська даже не посмотрела на цифру в сберкнижке, как села на стул, так и завыла белугой, понимая, что с этой минуты вся ее жизнь обретает совсем другой смысл.