Большая повесть, а о чем она? Трудно сказать. Сюжета как такового нет. Перед нами неспешно разворачивается беспорядочная, грустная, поэтичная, несуразная и местами бессмысленно жестокая картина медленного увядания древнего русского, с примесью татарской и литовской крови, дворянского рода господ Хрущевых. Некогда знатного и богатого, но выродившегося в незапамятные времена, а ныне пресекающегося окончательно. Вместе с господским родом вырождаются и дом, и усадьба, и сад, и родовая деревня. С мечтательно-беззаботными господами заодно медленно и безропотно разрушается и уходит в небытие все, что их окружает, включая дворовых людей и крестьян. Все живет во власти невнятных воспоминаний и мечтаний. «Предание да песня – отрава для славянской души!» – говорит не то автор, не то молодой Хрущев.
Воспоминания молодых господ перемежаются рассказами вечной девушки Натальи, их молочной тетки, дворовой крепостной, о своей жизни. А жизнь ее – это Суходол, страшный, родной, черный, зовущий, жестокий, чарующий, магнитом притягивающий ее к себе, куда бы она ни подалась, с господами и дворней, накрепко перевитыми между собой. Никого из своих обитателей и не отпустил Суходол до самой своей и их кончины.
Рассказы Натальи нечувствительно превращаются в авторский текст, который в свою очередь сменяется детскими воспоминаниями молодых Хрущевых: «В тяготенье к Суходолу, в обольщении его стариною долго жили и мы с сестрою». Накрепко притянул и отравил их Суходол своей неприкаянной жизнью.
Все события происходят в старом, большом, мрачном, не раз горевшем, доме с дубовыми бревенчатыми стенами под тяжелой и черной от времени соломенной крышей. В окружении огромной заброшенной усадьбы с развалившимися службами, с какими-то дубовыми срубами, нагретыми жарким июньским солнцем и обширным заросшим садом. Во все стороны от усадьбы – простор, волнистые поля, каменистые овраги, перелески. За садом громадный голый выгон, бедные курные избы деревни, редкие дуплистые ветлы по краям заглохшей большой дороги…
И запахи, запахи, запахи… Цветущей гречихи, дубовых нагретых ульев, меда, старой степной деревни. Жасмином пахнет в старой гостиной с покосившимися полами, старыми кирпичами в темных чердаках.
И звуки, звуки, звуки… Жалобный звон жалейки старика пастуха Степы, Натальины песни, лепет серебристой листвы тополей, шум и шелест бегущего с полей ветра, крик иволги, уханье и плач филина по ночам, вопли сумасшедшей тети Тони.
Много лет спустя, уже в позднем отрочестве, попали вторично молодые Хрущевы в Суходол. Он встретил их именно так, как и должно. Ливнем и грозою с оглушительными громовыми ударами и ослепительно-быстрыми, огненными змеями молний.
Многое изменилось в старом доме: погиб от руки дворового слуги сумасшедший дедушка, Петр Кириллович, убила копытом лошадь старшего сына, Петра Петровича, едущего пьяненьким от любовницы, состарилась Наталья, и совсем в старуху превратилась сумасшедшая тетя Тоня. Тяжело доживали свои последние годы старые обитательницы Суходола. Сменялась весна летом, лето осенью, осень зимою… Они потеряли счет этим сменам. Они жили воспоминаниями, снами, ссорами, заботами о дневном пропитании. Летом перепела кричали в одичавшем саду у самого балкона. Да что лето! Долги, тяжки были дождливые осени, снежные зимы в Суходоле. Холодно, голодно было в пустом разрушающемся доме.
А теперь уже и совсем пуста суходольская усадьба. Умерли все помянутые в этой летописи, все соседи, все сверстники их. И порою думаешь: да полно, жили ли и на свете-то они?
На наших глазах пришел конец обитателям старой усадьбы, одновременно приходит конец и самой обители. Тихо и незаметно, обнявшись, угасли и исчезли они с лица земли: обитель и ее обитатели.