Гениальный рассказ или, скорее, повесть. Много лет назад довелось мне впервые прочесть эту вещь и помню, как я страшно был доволен и радовался нелепым злоключениям несчастного немца - инженера, обладающего железной волей и имеющего к тому же на лице «веселое и твердое выражение», занесенного судьбой вместе со своим, не меняющим выражения лицом, в российскую глубинку.
А, перечитав повесть в более зрелом возрасте, понял, что не так все просто и весело, как казалось ранее. Повесть-то, в сущности, не столько о смешных и глупых приключениях бедного немца, закончившихся для него весьма трагически, сколько об идиотизме (патриот может поставить здесь слово «парадокс») нашей русской жизни, о котором так талантливо и обильно писал Николай Семенович. Любя, конечно.
Прошу обратить внимание на диалог рассказчика, от лица которого ведется повествование, с немцем, после нечаянной встречи на постоялом дворе в начале повествования. На восьмой странице. Этот диалог заканчивается программным заявлением немца: «Быть господином себе и тогда стать господином для других – вот что должно, чего я хочу, и что я буду преследовать». И комментарием «про себя» его собеседника: «Ты, брат, кажется, приехал сюда нас удивлять – смотри же только, сам на нас не удивись!». Прочитав это, понимаешь, в чем состоит главная идея повести, остается только наслаждаться волшебным Лесковским языком.
По водворении немца (имя ему Гуго Карлович Пекторалис) на место назначения, немедленно начинается непрерывная цепь его приключений и происшествий в лоне нашей благословенной русской жизни, как правило, смешных, нелепых, и в то же время довольно грустных, если и не для самого немца, который иной раз и не вполне понимает, что с ним происходит, а для нас, читателей, природных русаков.
Начинается, впрочем, все довольно оптимистично: Пекторалис, будучи немцем, несмотря на железную волю и веселое выражение лица, оказался неплохим инженером и запустил-таки какие-то необходимые для производства механизмы, заказанные и прибывшие из-за границы с многочисленными недоработками. И даже получил прибавку к жалованью. И немедленно подсчитал, что, благодаря этому, ровно на один год и одиннадцать месяцев сокращается срок, отделяющей его от встречи с обожаемой невестой, терпеливо ожидающей на родине, в Германии, когда у жениха составится в России необходимый плановый капитал в три тысячи талеров.
Затем, пустив в дело свою железную волю, в полгода выучил русский язык. Но так как русский язык в полгода выучить невозможно, а признаться себе в этом он не мог, то и попадал постоянно в нелепые ситуации, которые с поистине российским добродушием придумывали для него коллеги по работе.
Подробно останавливаться на злоключениях Гуго Карловича, которые с ним происходили именно благодаря железной воле, не вижу смысла, скажу лишь, что в болоте он сидел, осы его кусали, слепую лошадь ему продали. Это лишь малая толика из перенесенных им злоключений.
По накоплении необходимого капитала была привезена из Германии невеста, вернее, уже жена, Клара Павловна. Это была здоровая, крепкая и румяная немка, левые члены которой, а, именно, рука, нога и даже щека были несколько больше, чем соответствующие правые. А так славная была тетка. С нею, однако, в скором времени произошло небольшое недоразумение на почве воспитания и оберегания от покушений и соблазнов молодости юного и весьма глупого машиниста Офенберга, своего компатриота. При этом, к огорчению Гуго Карловича, выяснилось, что жена его вовсе не обладает такой непоколебимой железной волей, как у него.
Смирившись с недоразумением и недостатком железной воли у супруги, Пекторалис удвоил свои усилия по накоплению капитала, то есть стал работать еще больше, и достиг второго этапа своего жизненного плана: приобрел участок земли с какими-то заброшенными строениями и завел там собственную фабрику. Поначалу все шло очень хорошо: заказы на фабричные изделия приплывали со всех сторон, обороты росли, честно заработанная прибыль пускалась на расширение дела. Но вот здесь-то и подстерег Пекторалиса немыслимый для него, но такой родной для нас, русских людей, помянутый выше идиотизм (или, если угодно, «парадокс») народной русской жизни, победить который невозможно никакой силою. Даже немецкою.
Дело было вот в чем: в купленный немцем участок земли под фабрику клином заехал ветхий, захиревший чугунный заводишко некоего Сафроныча, беспечного лентяя и пьяницы, дела которого по указанным причинам стремительно катились под гору. Немец страстно мечтал округлить свои владения, да заодно и окончательно ликвидировать конкурента, но Сафроныч наотрез отказывался продавать или сдавать в аренду свое владение. Вдохновлял его на это некий отставной приказный Жига, говоря: «Ликуй, Сафроныч, велии это творятся дела не к погибели твоей, а ко славе и благоденствию». И добавлял: «Немец нами подавится. Мы люди русские – с головы костисты, а снизу мясисты. Это не то что немецкая колбаса, ту всю можно сжевать, а от нас все что-нибудь останется». Суждение это произвело очень хорошее впечатление на всех сочувствующих Сафронычу, даже и лично не заинтересованных.
Немец, на собственную беду, забил досками ворота и калитку в заборе, разделяющем смежные владения, лишив тем самым Сафроныча возможности выходить за пределы своего участка и, соответственно, осуществлять какую либо хозяйственную деятельность. Уговоры Сафроныча открыть ворота остались безрезультатны: немец отказал, сославшись на свою железную волю. Сафроныч бросился к Жиге, укоряя его в своей погибели. На что Жига, узнав о выходке немца, возрадовался и сказал: «Дело наше теперь заиграло, лишь бы немец не передумал. А вы, маловеры, маловеры, как мне с вами жить и терпеть вас? Научитесь от меня, как вот я уповаю: ведь я уже четырнадцатый год со службы изгнан, а все водку пью…» После чего принял некоторые дополнительные меры к укреплению в немце его железной воли, чтобы ворота не открывал.
Дело было внесено в наш российский суд, справедливый и неподкупный, который и принял поистине соломоново решение. Первое: Пекторалиса оставить в его воле не открывать ворота. Второе: обязать Пекторалиса компенсировать Сафронычу упущенную выгоду в размере пятнадцати рублей в день, или четыреста двадцати в месяц.
Семья проигравшего процесс Сафроныча, благодаря контрибуции, собираемой с Пекторалиса, зажила в таком довольстве, какого она никогда до этих пор не знала. Счастливый Сафроныч наслаждался жизнью и пил напропалую, а его благоразумная жена приобрела на немецкие деньги хорошенький домик, на высоком фундаменте и с мезонинчиком. Пекторалису же приходилось жутко: контрибуция, на него положенная, забирала все его доходы. Капитал его был еще слишком мал, чтобы выдержать такие капризы, и, нажитый в России, он снова стремился опять сюда же, в свое русло.
Кончилась вся эта история трагикомически и совершенно в русском духе: Сафроныч отдал Богу душу по пьяному делу, а разоренный им Пекторалис умер, объевшись блинами на его же, Сафронычевых, поминках. Произошло это так: за поминальным столом, когда были поданы блины, дьякон Савва упрекнул Пекторалиса, что он де блины неправильно ест и посему много не съест и с отцом Флавианом, священником, который блины ест правильно, опуская их конвертиком прямо внутрь чрева, не сравняется. Подстрекаемый дьяконом, Пекторалис заспорил, что съест блинов больше, чем о. Флавиан, который в дебатах участия не принимал, а просто слушал да кушал. Пекторалис опрометчиво вступил в состязание и ел до тех пор, пока замертво не упал под стол. Помер! – вскричали все в один голос, а о. Флавиан перекрестился, вздохнул и, прошептав «С нами Бог», подвинул к себе новую кучку горячих блинков.
Смешно, конечно, но и плакать отчего-то хочется.