Голос у Льва Николаевича дрогнул. Он немного помолчал и заговорил уже бодрым голосом:
— Неправда ли, хорошо? Эх, если бы Мопассан был жив, я непременно написал бы ему. Он из этого сюжета сделал бы шедевр. И я, когда молодой был, тоже бы хорошо написал.
Это из воспоминаний А. Цингера о пожилом Толстом (речь о зиме 1900/1901). Приводит Цингер и сам сюжет:
«В московском Кремле помещаются казармы какой-то караульной воинской части. При этих казармах есть квартиры и для офицеров. Так вот в одной из таких квартир жил молодой офицер с молодой, очень любимой женой.
В их счастливой супружеской жизни наступил важный, тревожный момент: должен был появиться на свет первый ребенок. Офицер, как водится, очень беспокоился и волновался. Действительно, роды оказались очень тяжелыми и с какими-то там осложнениями. Позвали доктора-специалиста. Тот исследовал роженицу, нашел, что положение очень серьезно, испробовал разные, какие полагается, меры, но все безуспешно. В конце концов доктор говорит офицеру: «К несчастью, наука тут бессильна. Вашей жене нужен теперь уже не врач, а священник».
Офицер, хоть и совсем не верующий, все же, чтобы соблюсти обряд, посылает денщика за священником. Тот идет по соседству в Чудов монастырь и приводит оттуда пожилого иеромонаха. Офицер встречает его в полном отчаянии, в слезах; для него черная ряса представляется уже началом похорон. Иеромонах наскоро исповедует умирающую, дает ей причастие, а потом идет к мужу и начинает расспрашивать о том, что нашел и что сказал доктор.
Оказывается, этот иеромонах «в миру» сам был когда-то врачом-хирургом, да и в монастыре продолжал полечивать и братию и прихожан, так что в келье у него имелся даже набор хирургических инструментов. Расспросив все подробно, иеромонах попросил у мужа разрешения и сам обследовал роженицу. Обследовал и говорит: «Знаете, по-моему, дело еще не так плохо. Если бы успеть сделать такую-то операцию, или наложить щипцы, или еще что-то такое, то, я думаю, можно бы еще спасти и больную и ребенка. Только надо действовать как можно скорей!»
У офицера вдруг является надежда. Иеромонах посылает служку к себе за инструментами, снимает рясу, засучивает рукава и производит операцию совершенно благополучно. Больная, которую ученый врач уже приговорил к смерти, как это часто бывает, оказывается вне опасности, ребенок остался жив; офицер в восторге, чувствует себя на седьмом небе, не знает, как благодарить иеромонаха… Одним словом, все кончается благополучно.
Однако иеромонах, прощаясь, говорит офицеру: «Только вы, пожалуйста, никому ни слова об этом не рассказывайте, а то мне очень может за это достаться. Я как монах такой операции делать не имел права». Офицер обещал никому не говорить, но как же не рассказать такой необыкновенный случай? Он под секретом рассказывает обо всем сначала родным, потом товарищам и знакомым, так что через несколько времени все в Кремле об этом знают, и слух доходит до духовного начальства.
И вот иеромонах попадает под суд митрополита. Оказывается, он как монах никак не мог видеть обнаженную женщину и делать ей операцию (это — страшное преступление!), никак не смел проливать человеческую кровь, имея при себе причастие (это преступление еще страшней), и т. д. В конце концов митрополит приговорил его к очень суровому наказанию — сослал в заточение в какой-то дальний монастырь. Но я думаю, что такой добрый человек, как этот иеромонах, может быть, радуется, сознавая, что страдает не то что без вины, а только за то, что сделал самое доброе, хорошее дело».