Конец восьмидесятых. Небольшой уральский посёлок. Морозная, снежная, вьюжная зима. Суровая, даже по меркам неразнеженных местных жителей, замечающих, как трещат деревья и на лету замерзают птицы...
В том студёном январе приехал на практику в куцем демисезонном пальто, негреющем синтетическом костюме и лёгких ботинках. Сойдя на станции, за какие-то полчаса замёрз до полусмерти, и, если бы встречавшие меня, промедлили, то, наверняка угодил бы в больницу с обморожением…
"Ну, брат, ты и вырядился! Не на танцы к девкам ехал! – рассмеялся водитель, охлопывая меня по спине. – Извиняй, у нас тут вдоль по улице метелица метёт!"
Мне выдали видавший виды полушубок, ушанку и валенки, резонно заметив, что "если мороз и проймёт, всё равно целее буду". Потом определили жить в избу к местному бобылю, чудаковатому старику Фёдору.
Рождённый до революции, он твёрдо держался старого уклада, живя так, словно прошедших восьмидесяти лет не было вовсе. Только электрический свет допустил Фёдор в свой дом, да и то вынужденно, ради постоя, для себя предпочтя свечи с керосиновой лампой.
Отгородившись ветхой занавесью, в мерцающих бликах, он беззвучно нашёптывал часослов и отбивал земные поклоны, изредка произнося слова вслух, не обращая на моё присутствие никакого внимания.
Без счёту раз пытался разговорить старика, узнать хоть что-то о прошлом времени и его жизни, на что неизменно получал отповедь: "Ты, мил человек, прибыл квартировать или дознаваться чего?" Он смотрел мне в глаза спокойным, стальным взглядом человека, много повидавшего на своём веку и не желавшего никому открывать душу.
Старик был немногословен, сдержан во всём и даже суров, но каждое утро меня ожидала вкуснейшая каша с топлёным маслом и железная кружка горячего отвара душистых трав.
Подстать своему хозяину был его пёс по кличке Ирий: лохматый, серый, неприветливый. Он пропустил меня в дом только после указания старика, но и после его слов, всякий раз провожал и встречал настороженным ворчанием…
Короткие дни пролетали незаметно, пока в одну из ночей нестерпимый свет полной луны не ударил в глаза сквозь заиндевевшие стёкла. Мороз наваливался на избу, отчего боль сдавливала виски, и отдавалась в голове тревожным гулом…
Проснувшись, в одно мгновение сообразил, что напряжённые звуки приходят извне, доносятся глухим урчанием из студёной утробы двора.
Там, зажатый между забором и будкой, отбивался от волков потрёпанный Ирий. Он стоял понурый, уставший бороться, обречённо опустивший изодранную голову…
Решительность и гнев охватили мгновенно: считал себя сильным, хорошо подготовленным бойцом, который ещё не забыл выучки сержантской школы. Ко всему, плохо понимал, что представляют собой волки. Они казались мне подобием одичавших собак, что разбегаются от брошенной палки…
Несколько секунд - на мне валенки, ватники, полушубок; в сенях схватил загодя присмотренные вилы. Мгновение - я на улице, с тыла волков, иду на них с вилами, как с автоматом на перевес…
Не знаю почему, но мне врезался в память изумлённый взгляд Ирия: пёс глядел умными глазами полными отчаянья и непонимания…
Волки перестали терзать свою жертву. Замерли, поворотясь ко мне… Тогда я почувствовал их тяжёлое, грозное дыхание, физически ощутил нарастающую, неутолимую ярость. Один из волков, матёрый, неспешно повернувшись, пошёл на меня…
Он ступал по снегу мягко, как шествует тигр, печатал шаги, словно взвод на плацу, отчего время в моей голове замедлялось в такт каждому шагу…
Матёрый атаковал стремительно, без подготовки, без рыка и угрожающих выпадов; в ответ я закричал изо всех сил и бросился ему навстречу…
Помню мёрзлый скрипучий снег, вкус горечи на запёкшихся губах, да взметнувшийся столб пара. Потом увидел волка у своих ног и деда Фёдора, положившего руку на моё плечо: "Дело сделано, пойдём в избу…"
Мы затащили волка в дровеник, потом старик завёл Ирия в сени – оказал почтение, ранее не полагавшееся собаке.
В доме ощутил, как бьёт дрожь, что мой язык прилип к нёбу, и я не могу сделать ни одного глотка из кружки, которую Фёдор прижимал к моим губам. Кислый квас тек по губам, скатывался по подбородку, заливая разодранную рубаху, стекал к моим ногам. В глазах гасли звёзды, и над разверзшейся передо мной лунной бездной, мерцал лик старика…
По утру к избе Фёдора пришли местные мужики, посмотреть на добытого ночью волка. Одни удивлённо качали головами, другие искали в матёром пулю, третьи говорили, что "в рубашке родился". Так или иначе, но после волчьего налёта, я успел побывать местной знаменитостью…
Посреди разговоров и стоящей сумятицы, все оставшиеся дни, цепной пёс Ирий, встречал меня ласковым повизгиванием, и даже позволял гладить потрёпанную в схватке голову…
