В армию я призвался в конце 1942 года. На железнодорожной станции г. Новосибирска, нас, всех кого собрали по деревням, в основном одна молодёжь, погрузили в вагоны для скота, хорошо хоть прибрались там. По дороге, на всех полустанках подсаживались ребята, было много разговоров о войне, о скорой Победе. Слушая людей, верил в Красную армию, такая уверенность читалась на лицах призывников, что по-другому просто быть не могло. Через двое суток высадили нас на неизвестной станции, построили прямо на перроне, запомнился однорукий майор, он поделил строй на три части, первая, где был я, определялась в пулемётное училище, вторая в миномётчики, а вот куда отправилась третья часть, не знаю, но думаю, им дело тоже нашлось. Слышал потом, что в таких случаях спрашивали желание, кем воевать хочешь, у нас никто, ничего не спрашивал.
Прибыли в старые бараки, возле небольшого завода, нам сказали, что жить и учиться будем здесь, а поэтому мы сами должны всё привести в порядок, обустроить свой быт, для самих себя постараться. Две недели старались, первым делом печь хорошую сложили, нашлись мастера-печники, заделали дыры в крыше, утеплили, чем нашлось стены, нары соорудили, место отхожее построили – это тоже важно. Одели нас в поношенную красноармейскую форму, тёплого белья не было, поэтому разрешили под форму надевать гражданское, на улице уже было холодно. Разделили на двойки, мне в напарники Колька достался, оказалось, мы в одном районе жили, я в деревне, а он был из села, начались занятия. Большую их часть, мы разбирали и собирали пулемёт «Максим», когда выходили в поле, то копали пулемётные ячейки. Эти земляные работы были для нас самым трудным, командир взвода всегда заставлял копать в новом месте, говорил, что за это мы его ещё благодарить будем. Командовал моим взводом старшина, чего-то у него с рукой было, но он очень надеялся, что когда мы будем выпускаться, то и его на фронт отправят, не вышло, не отправили.
Стреляли мало, сказывалась нехватка боеприпасов на фронте, три патрона по неподвижной мишени, двенадцать по движущейся, вот и вся стрельба. Первым номером были по очереди, так что заряжать ленту, заправлять её в пулемёт и стрелять умели все. Всё у меня получалось хорошо, но стрельба «хромала», дай Бог одним патроном в мишень попасть, на лицо старшины, тогда, было лучше не смотреть, он был очень недоволен. Через два месяца были контрольные стрельбы и не только они. Нам предстояло разобрать пулемёт для переноски, для этого к расчёту прикреплялись ещё два человека, совершить пятикилометровый марш, отстреляться, отрыв себе ячейку, снова разобрать и теперь, поменявшись, вернуться на наше стрельбище, где уже стреляли другие. В ящики для пулемётных лент насыпали песок для весу, чтобы всё по-настоящему было. Вот тогда командир нашего училища и назвал меня «мазилой». «Быть тебе вторым номером, а то патроны только расходуешь!» - такие были его слова. Глубоко они мне в душу запали, было обидно, стыдно. Пристал к старшине, чтобы научил меня метко стрелять, тот посмотрев внимательно на меня, когда я стреляю, заметил мою ошибку, указал мне на неё. На следующих стрельбах, я уже хорошо попадал, а когда через полмесяца сдавали экзамен, я поразил все мишени, то-то было удивление наших командиров! Уже готовились к присяге, присвоению звания младший сержант, когда ночью нас подняли по тревоге, время было только на то, чтобы одеться и получить сухой паёк, всё – мы едем на фронт.
Когда прибыл в часть, первым делом доложился в штабе, показал свои документы, в училище нам выдали листки с печатью, там оценки наши стояли, у меня одни пятёрки. На следующий день меня зачислили в строй, присвоили звание сержант, присягу я как таковую не принимал, просто расписался в какой-то бумаге. Командир пулемётной роты познакомил меня с расчётом, я, выходит, у них командир, помню, как второй номер обиделся, что не его назначили, но ко мне у него претензий не было, понимал, что, не я в этом виноват. На следующий день стрелковая рота должна была идти в наступление, а мы её прикрывать, место для каждого пулемёта было обговорено заранее, я постарался обустроить свою ячейку, как учили. Как только всё началось, я стрелял по немецким траншеям, они близко были, поступил приказ переместиться, враг контратаковал с фланга, одного пулемёта там было недостаточно. Мы заняли новую позицию, отбили тогда охотку у противника подниматься, такой шквал огня устроили, что они, подняв над землёй задницы, быстро уползли обратно. В том бою был ранен командир стрелковой роты, снайпер постарался, санинструктор поползла к раненому, снайпер её убил. Чуть позже кто-то из бойцов-сибиряков выследил того стрелка, уничтожил, но тот успел его ранить. Боязни боя, смерти не было, только заметил за собой, что теряюсь. Мне, деревенскому парню, привыкшему к тишине, было сложно сориентироваться, ведь бьёт артиллерия, как наша, так и немецкая, всё вокруг стреляет, потом это прошло, а тогда никто не заметил.
Следуя за наступающими, тащили пулемёт практически на себе, снег глубокий, кругом воронки. Заняли первую немецкую траншею, потом и вторую, тут я первый раз увидел немецкий блиндаж. Стены обшиты деревом, керосинки горят, на столе кружка с горячим чаем, хорошо враг жил, а тут мы пришли, которые спали прямо на снегу. Когда бой закончился, я тут же приказал заняться чисткой пулемёта, подносчики патронов ушли за боеприпасами, нужен был запас, не исключалась контратака. Только управились как приказ: в десант на танки. Разобрали пулемёт, погрузились вместе с другими бойцами, быстро нас довезли. Высадили возле деревушки, немцев там мало было, справились с ними, заняли их окопы, нам даже блиндаж достался, а там хорошо, не дует, только неопределённость была, где наши, где враг? Командиров рядом никого, спросить, не спросишь!
Выставили на ночь часовых, отдыхать то надо, часовые через два часа менялись. Под утро меня будит боец, ему на пост заступать надо было, вышел, говорит, из блиндажа, а другого часового нет. Утром по следам определили, что немцы у нас «языка» взяли, проспали мы бойца. Только рассвело, как немцы открыли по нам артиллерийский огонь. В деревушке всего два дома было, остальные враги сожгли, так вот эти два дома в щепки разлетелись, а нас немецкие окопы спасли, добротно те окапывались. После артподготовки немецкая пехота пошла в наступление, тут уже и командиры появились, бегают, разные приказы отдают. Я наплевал на них, устал с места на место скакать, присмотрел позицию, и началась наша работа. Отбили две атаки, надоели мы немцам, они нас из миномётов обрабатывать начали. Одна мина совсем рядом разорвалась, весь расчёт живой, даже раненых нет, а пулемёту хана, разбило большим осколком. Осмотрелся, что делать? Бойцы изредка постреливают, немцы тоже. Меня обида за пулемёт гложет, жалко оружие, может это и подтолкнуло меня к тому поступку? Взял в руки сапёрную лопатку, у меня ведь личного оружия не было, оглядел бойцов, закричал: «За мной, славяне!» и в атаку, поднялись все, кто мог, дошло до рукопашной, прогнали немца, он в лесу укрылся, а мы туда не решились соваться, отошли в деревню. Досталось мне после того боя от командования, повезло что атака в нашу пользу закончилась, так бы не знаю, что со мной было. И вооружили меня тогда, удивлялись все, как это я без оружия воюю, а ведь пулемёт моё оружие! Старшина-оружейник мне наган протягивает, а я ему: «ТТ хочу!», убедил он меня, что наган лучше, и то, правда, ни разу не подвёл. Я позже трофеем обзавёлся, забрал у убитого немецкого офицера его пистолет, всегда с собой носил. После взбучки представили меня к медали «За отвагу», наградили, не зарубили в штабе.
С трофейным оружием раз случай был, мы тогда к большому наступлению готовились. Местность открытая, немцы хорошо укрепились, даже танки в землю закопали. Две недели мы топтались на месте, не могли прорвать вражескую оборону. Подтянули наши танки, артиллерию большого калибра, завтра, мол, всё случится. Справа от моей позиции был небольшой холмик, почти не видимый, но он выше всего поля боя, а значит выгодный. Я мечтал разместить там свой пулемёт, но знал, что он занят противником, боевое охранение у него там было, задумай мы с фланга к немцу зайти, эти бы в первую очередь всё увидели. И вот, значит, готовим мы себе место, а мимо двенадцать разведчиков ползут. Спрашиваю: «Куда это вы?», а командир их на ту высотку показывает, помню даже что «удачи» им пожелал. Перед самой нашей артподготовкой с того холма стрельба началась, автоматы немецкие, даже пулемёт работает. А потом гляжу, что мины там наши рвутся. Хорошо взводный, младший лейтенант, рядом был. Кричу ему в ухо, чтобы сообщил миномётчикам про наших, пусть стрелять перестанут, а тот про разведчиков ничего не знал, кричит в ответ: «Ты чего, стрельбу не слышишь, немец там?!». Несколько минут мне не верил, а меня аж трясёт. Сообщил он, прекратили наши огонь. Рассказали разведчикам кто их спас, ох и благодарили они меня тогда! Когда разведка ту высотку почти без боя взяла, решили они свои патроны экономить и бой начать из трофейного оружия, чуть бережливость им боком не вышла. Немецкий шоколад, сигареты, спирт, всё у нас было, с трофеями в разведке хорошо, добро они помнили. Сам я не курил и не пил, шоколада немного себе оставил остальное расчёту, отдал, жировали мы. А через неделю разведчики мне снова подарок сделали. Ходили в поиск, уничтожили немецкое пулемётное гнездо, солдата в плен взяли. Пулемёт тот они со станины сняли, мне притащили, а он ещё и с оптическим прицелом. Жалко такую игрушку без дела держать, упросил я командира своей роты, выдвинуться ближе к немецким окопам, лесок присмотрел, место хорошее. Под утро уже там был, один из расчёта со мной увязался, скучно ему, видите ли, стало патроны подносить. Закрепил я ствол в коряге, прицел, как смог, настроил, а тут и немцы. Уж не знаю, атака это была, или разведка боем, но дальше десяти метров они от своей траншеи не отошли, укладывал я их исправно. Из «Максима» ведь когда стреляешь, то не видишь, куда попал, да и попал ли вообще, а тут благодать такая - оптика. Пока короткими стрелял, всё хорошо было, а потом азарт меня взял, давай я по немцам длинными бить, заметили меня, да из миномётов в ответ. Бросили мы тот пулемет, и бежать, как зайцы петляли по полю, говорили, что смешно смотрелось.
Было это уже в начале 1944 года, я вернулся в свою часть из госпиталя, полк освобождал Украину, гнали мы немцев. С сожалением узнал, что у моего расчёта новый командир, да ещё и сам расчёт проредило, убило второго номера, а один из подносчиков боеприпасов тяжело ранен. Так как я в пулемётной роте был на хорошем счету, мне предложили самому подобрать себе людей в новый расчёт, да и пулемёт у меня был новенький. «Старики», бойцы, которым было лет по тридцать, обратили моё внимание на троих солдат, они прибыли с пополнением чуть раньше меня. «Бери этих, если они там выжили, то солдаты хорошие!». До ранения те были в штрафниках, выходит, искупили и их вернули в строевую часть. Оставалось найти ещё одного, и тут я услышал рассказ про недавний бой, а было там так. Полк пошёл в наступление, но встретив сильный отпор со стороны противника, отступил, уж не знаю, как так вышло, но пулемётчик из стрелковой роты с «Дегтярёвым», один остался. Не струсил, не ушёл, вёл бой в одиночку, а когда кончились патроны, будучи раненым, сумел добраться с оружием до своих. Говорили, что представили его к ордену «Славы» третьей степени. Такой человек мне подходил и я, согласовав с командованием выбранные кандидатуры, собрал их возле себя.
На нашем участке установилось недельное затишье, я использовал его для обучения нового расчёта. Ребята подобрались смышлёные, ловили всё, как говорится, налету. Было видно, что рвутся в бой, применить свои знания на практике, скоро такая возможность представилась. О предстоящей атаке немцев мы знали, сработала наша разведка, были готовы к большому количеству противника, но…! «Наглость» той атаки поражала! Немцы наступали прямо в лоб, не считаясь с большими потерями, пехота накатывалась волнами, атаку поддерживали несколько танков, по нашим позициям била их артиллерия, я потом узнал, что так враг пытался вырваться из окружения. Мы тоже не молчали, наши артиллеристы устроили такой огненный вал, что уцелело всего три немецких танка, один отошёл на правый наш фланг, другие попытались на возможно большей скорости пробиться, но были уничтожены.
Пехоту удалось остановить, я так много никогда стрелял, очень боялся за перегрев пулемёта, уже скоро стрелял короткими очередями, тщательно прицеливаясь, благо до врага было всего сто, сто пятьдесят метров. Не успев вытереть пот, получил приказ, сместиться на правый фланг, там, немецкая пехота, под прикрытием оставшегося танка, организовала новую атаку. Только добрались до места, как услышал, что замолчал другой пулемёт, он был здесь самого начала боя, на самом опасном месте. Оставив пулемёт на второго номера, дополз до укрытия пулемётчиков, очень удивился, когда увидел, что это мой бывший расчёт, трое мертвы, один ранен, а командир контужен, нет расчёта. Проверил пулемёт, исправен, значит – огонь. Здесь немец был уже не такой наглый, на рожон не лез, передвигался перебежками, вот я и не давал ему подняться. Немецкий танк сначала действовал по какому-то своему плану, потом танкисты заметили мой пулемёт, который я оставил в метрах тридцати от себя, ребята там тоже спуску противнику не давали. Набирая скорость, он двинулся к позиции пулемётчиков, я успел заправить ленту с бронебойно-зажигательными патронами. Уже не помню, что я кричал, когда нажимал на гашетку, но охрип я полностью. Выпустил, я тогда по нему всю ленту, при удачном попадании в баки, танк можно было поджечь, немец, конечно, это знал. Может, испугался, а может, передумал, но круто развернувшись, убрался восвояси. С пехотой мы быстро разделались, мало кто ушёл. Заметив, что и здесь атака захлебнулась, противник открыл по нам миномётный огонь, мины падали так часто, что казалось ни одного целого метра земли не осталось. Одним из взрывов, меня вместе с пулемётом сбросило в воронку, на краю которой я расположился. Осмотрел себя – не ранен, только оглушило, а вот пулемёт неисправен, кончился для него бой. Прихватив с собой контуженого командира расчёта, пополз к своим, с трудом добрался, бойцы помогли. За тот бой меня наградили, присвоили звание младший лейтенант, поставили командовать пулемётным взводом.
Свой последний бой я помню хорошо, как будто он был вчера. Уже неделю пытались выбить немцев с хорошо укреплённой высоты. Не помогала ни артиллерия, ни авиация, как знали они, когда прятаться. Налетели наши Илы, казалось, всё там разнесли, мы в атаку, а по нам сильный огонь. Каждые десять метров давались с трудом, но мы двигались. Перемещаясь от одного пулемёта к другому, координируя их огонь, получил в правую руку разрывную пулю, кое-как перевязался, в горячке и не понял, чем ранен. Новый налёт нашей авиации, прямо во время атаки, принёс свои плоды, невозможно и обороняться и прятаться, немец дрогнул, высота стала наша. Перевязали меня прямо на месте боя, санинструктор настаивал на госпитале, ну или хотя бы санбате, но я его не послушал, а зря. Рану промыли плохо, видать попали туда частички обмундирования, загноилась. Пока то, сё, помочь уже было нечем. Врач постарался сохранить руку, а вот за её работоспособность он не сильно переживал. Так в двадцать лет я стал калекой, пальцы плохо слушались. С таким ранением меня быстро списали, наградили орденом «Красной звезды», через два месяца я был дома, для меня война закончилась.