Друзья, рекомендую всем к прочтению замечательные воспоминания Михаила Нестерова о Сергее Дягилеве (19(31).03.1872, Новгородская губ. – 19.08.1929, Венеция), записанные в 1924 году и опубликованные в 1941 году на страницах журнала «Ленинград».
Голлербах Э., Нестеров М. Эскиз // Ленинград, 1941 май. – № 10. – 3–4-я стр. обл.
В 1923 году Ленинградское отделение Государственного издательства предполагало выпустить обширный сборник статей о группе художников «Мир искусства», в связи с двадцатилетием существования этой организации. Редактируя сборник, я обратился к М.В. Нестерову с просьбой поделиться своими воспоминаниями о первой основной группе нового содружества художников, в которую вошли, из числа передвижников, Серов, Константин Коровин, Левитан и Нестеров. Михаил Васильевич любезно откликнулся на приглашение участвовать в сборнике и прислал небольшой очерк («Эскиз»), в котором рассказал о давно минувших днях своего общения с «Миром искусства».
М. В. Нестеров примкнул к группе новаторов, не порывая в то же время с лагерем передвижничества, в котором он впервые был признан и высоко оценён.
Среди основоположников «Мира искусства» Нестеров всегда оставался явлением обособленным, пришедшим из другого мира, далёкого от петербургского эстетства. В кругу юных новаторов он был как бы классиком, уже прославленным, широко популярным мастером. Ученик Перова, друг Ярошенко и Левитана, Нестеров явился живым звеном, связавшим прошлое с будущим. Пока «Мир искусства» – самые первые годы своего существования – стремился объединить всё жизненное и сильное в русской живописи – он, был близок Нестерову. Когда же «Мир искусства» стал мельчать и разбрасываться, Нестеров не мог не отойти он него. Он был на стороне «отщепенцев» в ту пору, когда они нуждались в поддержке, когда публика глумилась над Врубелем, возмущалась Сомовым и сомневалась в Серове.
С тех пор Нестеров прошёл большой и сложный творческий путь; в советскую эпоху проявилось в полной мере его замечательное мастерство портретиста, произведения которого могут служить примерами высокого реалистического искусства. Нестеров остался в строю лучших советских живописцев, имена которых знает вся страна.
Сборник, для которого был написан «Эскиз» М. В. Нестерова, по случайным причинам, к сожалению, не увидел света и яркий фрагмент воспоминаний художника оставался до сих пор неопубликованным.
Э. Голлербах
Нестеров М. Эскиз
Девяностые годы. Зима. Петербург. Большая Морская. Открытие «Передвижной». Толпы народа, приветствия, поздравления. Шумит Стасов: выставка «тузовая».
«Каков Репин! Не правда ли, как хорош Поленов? Недурны и молодые...»
Однако, вслушиваетесь и чувствуете что-то неуловимое: торжество, но не полное. Что случилось? Ах, опять этот Дягилев!
«Вот, посмотрите, эти двое – это из его шайки. Слушайте, слушайте, что они говорят...»
Вот группа академистов: они категоричны, рубят с плеча: в восторге от Серова, восхищаются Левитаном. Новые слова, термины. Вспоминают выставку в школе Штиглица, всех этих шведов, норвежцев, финляндцев, сецессионистов, любят их, помнят поимённо.
Как они ярки, как много в них света. Вот настоящая живопись! Там есть «настроение». Ясно, что надо делать... Мы с ними. А если с ними, то значит — против М., против К., против всех этих чёрных, тяжёлых, тенденциозных полотен.
Так говорила тогда зелёная академическая молодёжь. Так говорили и мыслили уже многие.
Имя Дягилева повторялось чаще и чаще. Дягилев и его друзья, главным образом, Александр Бенуа, поставили себе целью – так или иначе завербовать всё, что было тогда молодого, свежего, и тем самым ослабить приток новых сил куда бы то ни было. К даровитым, смелым новаторам потянулись все те, кто смутно искал выхода из тупика, в который зашли тогда «передвижники», сыгравшие в 80-х и 90-х годах такую незабываемую роль в русском искусстве. А Дягилев зорким глазом вглядывался в людей и без промаха брал то, что ему было нужно. С «Передвижной» первыми попали в поле его зрения четверо: Серов, К. Коровин, Левитан и пишущий эти строки, и мы четверо вошли в основную группу будущего «Мира искусств».
В тот год я выставил картину, которая многим нравилась. В день открытия я, как и все участники, был на выставке и там узнал, что меня ищет А. Н. Бенуа, обративший перед тем на себя внимание таинственным замком, приобретённым П. М. Третьяковым.
Мы познакомились, разговорились. Я услышал от него похвалы моей картине, от которых он не отказался и позднее. Похвалы эти были тем более приятны мне, что во многом они совпадали с тем, что я сам от себя требовал. Он подошёл к моему странному старичку, – умно, всё до конца понял, не придав картине предвзятой окраски. Ведь и было в ней всё так просто и искать несуществующего было бы напрасный труд.
Тогда же я познакомился с С. П. Дягилевым и стал бывать у него, стал вглядываться в новых для меня людей, таких молодых, энергичных, непохожих на «передвижников». Многое мне в них нравилось, но и многое было мне чуждо, неясно, и это заставляло меня быть сдержанным, не порывать связи со старым, хотя и не во всём любезным, но таким знакомым, понятным.
Я не мог, как Серов, сразу порвать с чуждыми ему «передвижниками» и, как он, отдаться бесповоротно кружку «Мир искусства» – ему родственному по культуре. Серов – западник, петербуржец, сразу нашёл в них то, что искал, чего жаждала его художественная природа. Сильно тянуло к ним Константина Коровина, великолепного живописца, для которого живопись – была всё. Труднее входил туда Левитан, тонкий поэт-лирик, носивший в своей душе склонности к мечтательности, идеализму, чему невольно подчинял себя как живописец. Ещё труднее было мне, не только москвичу по воспитанию, но москвичу и по складу души, ума, идеалов, быть может ещё бессознательно носящему особые задания религиозных исканий, столь, казалось мне, чуждых петербуржцам. Не находя отзвука на моё душевное состояние у «передвижников», я не нашёл его и в кружке «Мир искусства», и в этом я был ближе других к Левитану. Мы поверяли друг другу свои недоумения, тревоги и опасения и, приняв предложение участвовать на выставке «Мир искусства», мы не бросили «передвижников», что, естественно, раздражало Дягилева, человека очень властного, решительного, не желавшего считаться с нашим душевным состоянием.
Мы с Левитаном мало-по-малу очутились в положении подозреваемых, как тем, так и другим обществом, и понемногу приходили к мысли создать своё самостоятельное художественное содружество, в основу которого должны были стать наши два имени, в надежде, что в будущем к нам присоединятся единомышленники-москвичи.
К такому решению мы были близки, когда тяжко больной Левитан скончался. Я же, занятый церковными работами, далеко живущий от Москвы и Петербурга, один осуществить этого дела не мог.
К тому времени в состав «Мира искусства», кроме упомянутых четырёх передвижников, входили: Серов, Врубель, Сомов, Бакст, Головин, Малютин, Александр Бенуа; были там – Малявин, Рерих, Лансере, Поленова, Якунчикова, Остроумова-Лебедева, Добужинский и др.
А Дягилев – такой обаятельный, смелый, как солнце среди пасмурных «передвижников» – освещал художественный мир...
Это и был расцвет «Мира искусства».
Однако пропасть между мной и обоими обществами («Передвижниками» и «Миром искусства») всё росла и росла, и было достаточно ничтожного повода, чтобы разрыв совершился, – что и случилось. Я почти одновременно вышел из членов товарищества и из состава «Мира искусства». Изменился к тому времени и характер «Мира искусства».
Дягилев власть свою разделил с Серовым и Бенуа. «Мир искусства», не теряя своей яркости и значения, захватил тогда и крайние течения того времени, хотя и не увлёкся ими. Но недолго оставался Дягилев среди созданного им дела. Его тянуло на Запад, в Европу – и он уехал туда. Его художественные выставки, постановки русской оперы, балета в Лондоне, в Париже и позднее за океаном – прославили русское искусство. О нём восторженно заговорил Старый и Новый Свет.
Дягилев – явление чисто русское, хотя и чрезвычайное. В нём соединились все особенности русской одарённости. Спокон веков в отечестве нашем не переводились Дягилевы. Они – то тут, то там – давали себя знать. Редкое поколение в какой-нибудь области не имело своего Дягилева, человека огромных дарований, не меньших дерзновений, и не их вина, что в прошлом не всегда наша страна, наше общество умело их оценить и с равным талантом силы их использовать.
Москва, январь, 1924 год.
Скульптурная группа «Дама с маской» одна из лучших работ, созданных на Императорском фарфоровом заводе известным русским художником объединения «Мир искусства» Константином Андреевичем Сомовым. Большой знаток и коллекционер европейского и русского фарфора художник начал работать в новом материале в 1905 году. В течение двух лет им были исполнены три скульптуры: «Влюблённые», «Дама с маской», «На камне». Героями фарфоровой пластики Сомова становятся галантные персонажи его живописи. Авторские образцы, оставленные заводу для копирования, представляли современное искусство на выставке «Два века русской живописи и скульптуры» в Париже, устроенной Сергеем Павловичем Дягилевым в 1906 году.
Подписывайтесь на мой канал, давайте о себе знать в комментариях или нажатием кнопок шкалы лайков. Будем видеть красоту вместе!
#явижукрасоту #ясчастлив #силавпамяти