Константин Шляхтинский
В Стрельне мой мотор пользовался пееобщим уважением. Ему отвели особое помещение в мастерской и для предосторожности заставили снятой с петель половинкой двери и ставней. Лучшето желать нельзя было.
Устранив дверь и ставню, вывожу свой мотор и начинаю зажигать свою переделанную лампу, припоминая совет покойного Левассора: "Когда нам кажется что горелки уже достаточно разогрелись, разогревайте их еще". Наконец лампа горит...я в седле и машина ровно умеренно попыхивает по шоссе
Я решаю ехать в Петергоф, так как нижнее шоссе в отличном состоянии и едешь все время и виду моря. Мотор идет отлично. Теперь он уже не такой бешеный зверь, на котором и совершил свою первую поездку, нет, я могу им управлять, могу прибавить ходу могу убавить.
Он делает, что хочу а не я, что он. И так странно чувствовать в массе металла душу живую душу. Мне кажется что, если бы не эта посадка, я бы впоследствии не мог с такой страстью предаться автомобилизму.
Но эта посадка решила псе. Я испытал такое удовольствие, что все последующие невзгоды - год с лишним возни по разным мастерским не могли охладить моего пыла.
И именно за эту поездку я с такой благодарностью вспоминаю свой старенький, но милый моему сердцу "Вольфмюллер". Но "лукавый зверь" эло отомстил мне за мое сентиментальничанье. При въезде в Петергоф, как раз у гостиницы "Самсон", раздался выстрел.
Стоящий на посту городовой бросился мне навстречу, я почувствовал какие-то странные судороги на моторе, затормозил, слез и увидел, что моя задняя шина наполовину сошла с обода, а во внутренней трубе ли ноющая рана.
Мгновенно толпа народа, и под строгим оком блюстителя порядка я повлек свою хромающую бензинку на водокачку, находящуюся в двух шагах, где, по уверению толпы, находился механик который все чинит Механик в себе не сомневался ни минуты.
Он мне рассказал, что мотор вели кал пищи, Конечно, они еще малосовершенны, но пот если бы применить по его указаниям то-то получидась бы совершенно иная музыка Вот и шины.
Железный обод гораздо прочнее, но, впрочем , он чинит и шины. Надо только снять ее с колеса. Это я, положим, знал и без него и за это именно операцию и побаивался, так как надо было предварительно сиять шатун и расстроить регулировку распределители.
Но мне решительно не дали времени опомниться: два дюжих слесара схватили мотор, два других уцепились за колеса, и через минуту шина лежала перед нами на круг том столике.
Клей у меня был, шину заклеили, зашили, и через полчаса все было готово. Благодарность выразилась в форме двух рублей, механик же от всякого гонорара отказался.
Становилось поздно, я вскочил на свой мотор и помчался назад в Стрельну, с опаской поглядывая на заднее колесо. Предчувствие в таких случаях никогда не обманывает: у самой Стрельны - второй выстрел и вторая дыра в задней шине, больше первой.
Очевидно шина от действия мотора чрезмерно нагревалась, да и сама по себе она была гниловата. Делать нечего, тащу мотор пешком до первого попавшегося извозчика, а затем кое-как добираюсь и до мастерской.
Надо отдать справедливость "Вольфмюллеру": он удивительно ловко помещался на извозчике, и в этом отношении у меня с ним не было возни. На пролетку он лез чуть не сам, и, по-видимому, к этому устарелому способу передвижения чувствовал большое расположение.
Итак, я дома, хотя и без задней шины… Меня встречает заведующий мастерской: на лице изумление и легкая тень торжества. Но меня это не смущает; я снимаю заднее колесо, чтобы отвезти его в Петербург. Успех ясен, мотор идет, отлично, надо "только" взять шину попрочнее… И потому я, захватив колес легким шагом, нисколько не унывая, направляюсь к вокзалу. "И колесо-то не лисепедное", - слышится мне вслед. Приятно быть мотористом.