Беременность Мария скрывала почти до шести месяцев. Живот у неё был маленький, почти незаметный. Не знал об этом и Максим. Он стал приезжать намного реже и как-то охладел к Марии. Видела она в его глазах любовь и прежнюю страсть, но никакими своими действиями он это не показывал. Наоборот, чаще стал озираться по сторонам, прислушиваться. Явно чего-то боялся.
Мария при этом к такому состоянию Максима относилась спокойно. Ничего ему не высказывала, радовалась его приезду, как и прежде. И отчётливо понимала, что стать мужем Максим не сможет. Слишком большая была между ними пропасть.
После шести месяцев живот вырос за один день. Уже никакие широкие рубахи не спасали Марию от любопытных взглядов. Она по-прежнему была молчаливой. Но догадаться о том, кто является отцом ребёнка было не сложно.
Постоянно Мария слышала одни и те же фразы, только от разных женщин
— Тёрлась возле машины, вот и натёрла себе мозоль.
— Это ж надо, а? И как только на таких клюют? Ведьма!
— Всю судьбу пацану исковеркает теперь. Ну вот повесит на него дитя и что дальше?
Уже и обидно не было. Привыкла за столько лет к сплетням, зависти, злости. Знала, что стоит заступиться за себя, так только хуже будет. Запутают, затащат в своё змеиное логово, выпьют все соки.
— Ты думаешь, что родишь и я с тебя обязательства сниму? — сказал начальник, проверяющий ковры.
Он часто выходил из себя. В этот раз топнул ногой со всей силы в углу комнаты.
— Вот тут люльку повешу! И только попробуй мне заупрямиться. Я к вам диковатым бабам подход знаю. Лучше меня не злить.
— Спасибо, — тихо вступила в разговор Мария.
— Спасибо?! — начальник аж взвизгнул о удивления. — Да ты не промах! Эх… Поучились бы у тебя другие! Дух свободы в тебе есть, а у них нет. Вот они и льют ночами слёзы да ругают власть. А чего её ругать, когда и тут можно жить припеваючи! Вот я смотрю, ты тут как дома устроилась. И работа, и семья. Вот она — цель исправительных работ и поселений! Выбить из человека дурь и дать освоиться в новом месте. Осознать свою вину и дать стране пользу. Так что ты идеальная заключённая. По всем параметрам подходишь к моим мыслям. Я замолвлю за тебя словечко.
После этого разговора начальник перестал приезжать часто. Уже перед самыми родами привёз Марии мешок с пелёнками, бросил ей небрежно.
— Вот, пригодятся. Конфискат купеческий. Их тряпками только тут и пользоваться, да полы мыть. Для других дел не годятся.
Мария мешок разобрала. В нём были белоснежные пелёнки с вышитыми уголками. На каждом вышитом уголке были две буквы и две точки «Н.И.»
А на тоненьком одеялке было написано вышивкой: «Нина Иосифовна Кумачова»
Родила Мария стремительно. Только вот сидела за станком, а тут уже держала на руках маленький комочек. Мальчик был крошечным, с большими светлыми глазами и маленьким носиком. Губки маленькой пуговкой расположились над подбородком. Как присосался к материнской груди, так и не отпускал долго. Во сне вздрагивал. Мария научилась ткать с ним на руках. Приматывала к себе и ткала. На улицу с ним вышла только в первые декабрьские дни. А Максима всё не было.
Уже и думать о нём перестала. Отпустила, переболело в груди. Начальник слово сдержал и привёз люльку. Её Мария сама подвесила к потолку, укрепила.
Как она была счастлива! Каждый раз перед сном благодарила в молитве свою бабушку Анисью за то, что та научила работать руками.
Когда впервые вышла с ребёнком на улицу, женщины окружили её. Ненадолго улетучилась из них злость, проснулись материнские чувства. Почти все, кто был в этом поселении были разлучены со своими детьми.
— Ну покажи, покажи богатыря!
— Ой, какой маленький, да и как ему быть большим! Собак сторожевых кормят лучше.
— Ой, Марийка, а не родить ли мне такого! Ты покажи местечко, где можно пригреться и такого ангелочка в подарок получить?
— Нет больше такого местечка, — услышала Мария в толпе. — Запретила матушка высокородная сыночку в поселение продукты возить.
Марию эти слова больно резанули по сердцу. Быстро накрыла личико ребёнка уголком одеяла и пошла к себе. Некоторое время женщины ещё сопровождали её. Расспрашивали, как рожала, кто помогал. Мария молчала. Ей хотелось скрыться поскорее в комнате и не видеть, и не слышать больше никого. Ещё и сын расплакался.
Кое-как отвязалась от самых любопытных, закрыла дверь и разрыдалась.
Откуда женщины знали, что Максиму запретили ездить, было неведомо.
Но боль растекалась внутри. Заполняла собой каждую клеточку.
Вспомнились пирожки, которые привозил Максим, вяленое мясо. Вспомнились его большие ладони. Ощутила их Мария на своей груди, на спине.
Маленький Алёша причмокивал, забирал из матери всё, что принадлежало ему.
А Марию душили слёзы.
Всю ночь не спала. Утром стала себя успокаивать. Ведь забыла уже, смирилась. А тут неожиданно брошенная фраза всё испортила, застала Марию врасплох.
Смотрела Мария на сына, любовалась. Любила его, кажется, сильнее, чем всех остальных детей. В середине декабря 1930 года поздней ночью в дверь постучались. Мария открыла.
В комнату ввалился Максим. От него несло спиртным. Он схватил Марию, прижал к себе. Услышав, как заплакал ребёнок, оттолкнул её, подошёл к люльке. Поднёс лампу поближе.
— А ты времени даром не теряла, — произнёс он.
— Не теряла, — ответила Мария. — Время течёт, как песок сквозь пальцы, оглянешься назад, а жизни немного осталось. Вот решила продлить свою жизнь.
— И кто, интересно, жизнь продлил? — Максим уставился на Марию. — Мама говорит, что у вас, заключённых, есть дар убеждения. Вы можете воздействовать на человека простыми словами. Я вот уже полгода о тебе забыть не могу. И маршрут поменял, а к тебе тянет. Вот Андреич разрешил мне с ним прокатиться. Да завязли в пути, пока выехали, уже и темнота. Думаю, зайду к старой знакомой, навещу. Может чары с меня снимет свои.
— Ты какой-то другой, — прошептала Мария. — Тот Максим был добрым и ласковым. А сейчас Максим не своим сердцем живёт, не своей головой думает. Тяжело с таким Максимом разговор вести. А ребёнок это твой.
Мария вытащила сына из люльки, приложила к груди.
— Мой? — голос Максима задрожал. — Да ты попробуй ещё докажи, что мой. Вам всем только и надо, чтобы зацепиться за свободу. Всем только это и надобно. Ты давай уже, отцепись от меня. Чары свои притупи. Отведи меня от себя, а то жить так тошно. Мне работать надо, а я за рулём еду, и ты впереди бежишь. И куда не поверну, одна ты мелькаешь.
Максим вытащил из кармана бутылку. Сделал несколько глотков.
— Это я так от видений спасаюсь, чтобы ты не мелькала.
— Иди с Богом, — громко сказала Мария. — От своих чар тебя освобождаю! Маме своей скажи, чтобы успокоилась, я свои руки в сторону твоей свободы тянуть перестану.
Максим кивнул:
— Ну вот и поговорили. А придумала ты забавно, — он рассмеялся. — Ну вот в точности, как мама сказала. Так и сказала она: «Ты смотри, на тебя ещё и дитя повесят».
Мария уже и не рада была тому, что сказала Максиму о сыне.
— А зовут-то то как? — Максим подошёл поближе, стал разглядывать ребёнка.
— Алексей, — прошептала Мария. — Алёша.
— В честь отца моего назвала, — так же тихо произнёс Максим. — Пусть растёт, так и быть, имя своего отца использовать разрешаю.
Мария оторопела.
— Разрешаешь использовать имя? Ну уж спасибо, — она положила ребёнка в люльку и низко поклонилась Максиму. — Премного благодарна вам, сударь.
Максим, не прощаясь, вышел из комнаты.
Продолжение тут