Упаковывать свою жизнь в чемоданы, пакеты и мешки – та еще задача. Сердце разрывается, когда освобождаешь – комната за комнатой, шкаф за столом, полка за полкой – мамину квартиру, в которой твоя семья прожила 39 лет. Муж, собирая упакованные вещи, чтобы отнести их в багажник, поднимает мягкое и большое. Смотрит – в ответ на него глядят два черных пластмассовых глаза-пуговки. «Что это?» – недоумение и неверие, не произносимое вслух. Медведь? Плюшевый медведь? И мы, расстающиеся с мебелью, кастрюлями, сковородками, безжалостно выбрасывающие детские портреты на растрескавшейся фанере, повезем в Минск вот это? «Да, – говорю я мужу. – Повезем». «И ты знаешь, где он будет сидеть?». Конечно.
С этим медведем такая вышла история, что я не могу с ним расстаться, хотя он даже не мой. Моя бабушка подарила его моей маме лет почти тридцать назад. Сказать, что мама была удивлена – ничего не сказать. Во-первых, вернее, в-главных, потому что знала свою маму как женщину сугубо практичную, а тут плюшевый медведь с глазками-бусинками – вещь, конечно, милая, но в хозяйстве категорически лишняя. Мамино удивление было столь велико, что глаза ее – темно-карие, почти черные, как у этого медведя – из бусинок стали блюдцами: «Мама, что это?». А мама – бабушка моя Мария Павловна, которую все много-много лет звали бабой Маней – смотрит и улыбается: «Полина, знаешь, что я подумала? Приходишь домой, а там он – бабушка разводит руки широко в стороны, открывая для объятия – сидит, тебя ждет». Глаза-блюдца почти плакать готовы. Потому что для бабы Мани этот медведь – символ.
Моя бабушка была неграмотной сначала крестьянкой, потом колхозницей, три раза замужем, но большую часть жизни прожила одна, родила четверых детей – двое подростками умерли в течение двух дней, один за другим, от острого менингита, горбун Вова утонул, осталась одна моя мама – ревматизм и порок сердца с детства. Вся бабушкина жизнь – борьба. Причем не за место под солнцем или даже за счастье – просто за выживание. Себя, детей, себя, детей… С 1946 года, когда она с четырьмя детьми (моей маме и года не было) переехала из деревни в казавшийся таким огромным Гомель, по 1962-й, когда вышла на пенсию, она загоняла вагонетки с сырым клинкером в пылающую печь – на обжиг. День за днем, месяц за месяцем, год за годом – выживала. Жили в бараке, мама рассказывала, что зимой приходилось кружкой разбивать лед в тазике, чтобы умыться или выпить воды – ее детский ревматизм из того тазика родом. Когда бабушке дали двухкомнатную хрущевку на первом этаже панельного дома, счастье ее было безмерно: дворец! Мама говорила, что со двора на клинкерном, где стоял их барак, в люди выбивались единицы, большинство пополняли тюрьмы. Мама – выбилась.
Бабушка, по крестьянской привычке, искала возможности заработать и после выхода на пенсию – сдавала парочку койко-мест в своей хрущевке «девочкам», работавшим в троллейбусном парке. По десятке за место. Девочки и купили ей этого медведя – сама она к тому времени уже далеко ходить не могла. Но описала его подробно: чтобы большой, коричневый, с глазками-пуговками и широко растопыренными – как для объятия – лапами: «Придешь ты, Полина, а он там сидит, тебя ждет». Мама к тому времени уже была вдовой, и бабушка ее ругала: «Несовременная, ты, Полина, – говорила. – Вон Любка из соседнего подъезда уже третьего мужика меняет. Инженер, в галстуке».
И вот как мне расстаться с этим медведем? Решившись на этот подарок, бабушка обозначила свой – в первую очередь именно свой – новый жизненный этап: выжила!
У Полины все сложилось – мужа бы, конечно, надо, но и без него можно жить, так даже спокойнее, у Инессы все вроде как тоже неплохо складывается, девочка она сообразительная и может за себя постоять (бабушка всегда в меня верила, спасибо ей большое). На картошку и селедку хватает – чего еще можно пожелать? Это у бабушки, сумевшей выжить и в революцию, и в войну, было такое определение благоденствия: «Полина, а если у людей будет вдоволь картошки и селедки, чего они еще могут захотеть?». Бабушка захотела медведя. Наверняка она хотела его для себя – видела в каких-то зажиточных, с ее точки зрения, домах и мечтала, что вот однажды, однажды, когда ей уже не нужно будет беспокоиться о будущем, у нее появится такой же. Но сейчас посадить себе такого на диван… Не солидно вроде как – старая она уже для медведя. А вот Полине…
Муж меня понял: мы не расстанемся с этим медведем. И когда я рассказывала эту историю маминым подругам, они помнившие бабушку, сразу понимали, о чем речь: о том, что она наконец-то смогла позволить себе купить ненужную вещь. И это было для бабы Мани большим и важным событием в жизни. Событием, которое навсегда со мной – как бабушка и мама. Прихожу домой – а там медведь с глазами-пуговками раскрывает объятия: все хорошо, Инессочка, все хорошо. Жизнь.
Опубликовано в газете «СБ. Беларусь сегодня» (www.sb.by)