Была такая же веселая, ясная весенняя погода, и я никак не мог ухитриться почувствовать себя утомленным. Действительно, я был в лучшем расположении духа, чем я был в течение многих месяцев. Я пошел по длинному гребню вересковой пустоши, огибая склон высокого холма, который стадо назвало Кэрнсмор-оф-Флит. Повсюду кричали гнездящиеся кроншнепы и ржанки, а звенья зеленых пастбищ у ручьев были усеяны молодыми ягнятами. Вся вялость последних месяцев сошла с моих костей, и я вышел, как четырехлетний ребенок. Вскоре я подошел к вересковой зыби, спускавшейся к долине небольшой реки, и в миле от нее в вереске я увидел дым поезда.
Станция, когда я добрался до нее, оказалась идеальной для моей цели. Болота окружали его и оставляли место только для единственной линии, узкого разъезда, зала ожидания, конторы, домика начальника станции и крохотного дворика с крыжовником и сладким уильямом. Казалось, что дороги к нему нет ниоткуда, и, чтобы увеличить запустение, волны озера плескались о их серый гранитный берег в полумиле отсюда. Я ждал в густом вереске, пока не увидел на горизонте дым поезда, идущего на восток. Затем я подошел к крошечной кассе и взял билет до Дамфриса.
Единственными пассажирами кареты были старый пастух и его собака — косоглазое животное, которому я не доверял. Мужчина спал, а на подушках рядом с ним лежал утренний шотландец. Я жадно ухватился за него, потому что мне казалось, что он что-то скажет мне.
