Они все вошли в дом и оставили меня чувствовать себя бесценным идиотом. На этот раз я лаял не на то дерево. Эти люди могут действовать; но если они были, то где была их аудитория? Они не знали, что я сижу в тридцати ярдах от рододендрона. Просто невозможно было поверить, что эти трое здоровенных парней были чем-то иным, чем кажутся, — тремя обыкновенными играющими англичанами из пригорода, надоедливыми, если хотите, но отвратительно невинными.
И все же их было трое; и один был старый, и один полный, и один худой и смуглый; и их дом перекликался с записями Скаддера; а в полумиле стояла паровая яхта с по крайней мере одним немецким офицером. Я думал о Каролидесе, лежавшем мертвым, и о всей Европе, дрожащей на грани землетрясения, и о людях, которых я оставил позади себя в Лондоне, с нетерпением ожидавших событий следующих часов. Сомнений в том, что где-то творится ад, не было. Черный камень победил, и если он выживет этой июньской ночью, то получит свой выигрыш.
Казалось, остается только одно: идти вперед, как будто у меня нет никаких сомнений, и если я собираюсь выставить себя дураком, то сделать это красиво. Никогда в жизни я не сталкивался с работой с таким отвращением. В моем тогдашнем сознании я предпочел бы войти в логово анархистов, каждый со своим Браунингом под рукой, или столкнуться с атакующим львом с хлопковым ружьем, чем войти в этот счастливый дом трех веселых англичан и сказать им, что их игра проиграна. Как они будут смеяться надо мной!
Но вдруг я вспомнил одну вещь, которую однажды услышал в Родезии от старого Питера Пиенаара. Я уже цитировал Петра в этом повествовании. Он был лучшим разведчиком, которого я когда-либо знал, и до того, как он стал респектабельным, он довольно часто был на стороне закона, когда его сильно разыскивали власти. Однажды Питер обсуждал со мной вопрос о маскировке, и у него была теория, которая меня тогда поразила. Он сказал, что, за исключением таких абсолютных определений, как отпечатки пальцев, простые физические черты мало что значат для идентификации, если беглец действительно знает свое дело. Он смеялся над такими вещами, как крашеные волосы, накладные бороды и прочие детские глупости. Единственное, что имело значение, это то, что Питер называл «атмосферой».
