На чистеньких недавно проложенных дорогах я встречал людей во фланелевых костюмах, возвращающихся с тенниса и пляжа, и береговой охраны с радиостанции, и ослов, и вьюрков, идущих домой. В море в голубых сумерках я увидел огни «АРИАДНЫ» и эсминца далеко на юге, а за Кок-Сэндс — большие огни пароходов, направляющихся к Темзе. Вся сцена была настолько мирной и обычной, что я с каждой секундой становился все более подавленным. Мне потребовалась вся решимость, чтобы прогуляться к Трафальгарской ложе около половины девятого.
По дороге я получил твердое утешение, увидев борзую, которая качалась по пятам за няней. Он напомнил мне о собаке, которая была у меня в Родезии, и о времени, когда я брал его с собой на охоту в горах Пали. Мы погнались за ребоком, серовато-желтым, и я вспомнил, как мы преследовали одного зверя, и мы с ним начисто потеряли его. Борзая работает по зрению, и зрение у меня достаточно хорошее, но этот олень просто просочился из ландшафта. Позже я узнал, как это ему удалось. На фоне серой скалы холмов он был не больше, чем ворона на фоне грозовой тучи. Ему не нужно было убегать; все, что ему нужно было сделать, это замереть и слиться с фоном.
Внезапно, когда эти воспоминания пронеслись в моем мозгу, я подумал о своем нынешнем случае и применил мораль. Черному камню не нужно было бежать. Они тихо растворились в пейзаже. Я был на правильном пути, я втиснул это в свою память и поклялся никогда этого не забывать. Последнее слово было за Петером Пиенааром.
Люди Скейфа должны были быть выставлены сейчас, но никаких признаков души не было. Дом стоял открытым, как базарная площадь, и любой мог наблюдать за ним. Трехфутовые перила отделяли его от скалы; окна на первом этаже были открыты, и приглушенный свет и тихий звук голосов свидетельствовали о том, что жильцы заканчивали обедать. Все было открыто и открыто, как благотворительный базар. Чувствуя себя величайшим дураком на земле, я открыл ворота и позвонил в колокольчик.
