Я провел теплый и мирный день. Мы наловили около двадцати фунтов трески и трески, и в этом танцующем синем море я стал смотреть на вещи веселее. Над белыми скалами Раффа я увидел зеленые и красные виллы и особенно большой флагшток Трафальгарской ложи. Около четырех часов, когда мы вдоволь наловились, я приказал лодочнику обвести нас вокруг яхты, которая лежала, как нежная белая птичка, готовая в любой момент сорваться с места. Скайф сказал, что для своей конструкции это должна быть быстрая лодка, и что у нее довольно мощный двигатель.
Ее звали АРИАДНА, как я узнал по кепке одного из мужчин, полировавшего медные изделия. Я поговорил с ним и получил ответ на мягком диалекте Эссекса. Другая рука показала мне время суток на безошибочно узнаваемом английском языке. Наш лодочник поспорил с одним из них о погоде, и несколько минут мы лежали на веслах у правого борта.
Затем матросы вдруг проигнорировали нас и с головой погрузились в работу, когда по палубе прошел офицер. Это был приятный, опрятный молодой человек, и он задал нам вопрос о нашей рыбалке на очень хорошем английском языке. Но в нем не могло быть никаких сомнений. Его коротко подстриженная голова, покрой воротника и галстука никогда не выходили из Англии.
Это несколько успокоило меня, но пока мы гребли обратно в Бредгейт, мои упрямые сомнения не рассеялись. Меня беспокоило то, что мои враги знали, что я получил свои знания от Скаддера, и именно Скаддер дал мне ключ к этому месту. Если бы они знали, что у Скаддера есть эта подсказка, разве они не изменили бы свои планы? Слишком многое зависело от их успеха, чтобы они могли рисковать. Весь вопрос заключался в том, насколько они понимали знания Скаддера. Вчера вечером я уверенно говорил о том, что немцы всегда придерживаются плана, но если у них есть какие-то подозрения, что я на их следе, они будут глупцами, если не прикроют это. Я подумал, видел ли вчерашний мужчина, что я его узнал. Почему-то я думал, что он этого не сделал, и за это я цеплялся. Но никогда еще все это дело не казалось таким трудным, как в тот день, когда, по всем расчетам, я должен был радоваться гарантированному успеху.
