Любил Витька оглядываться на свою жизнь, когда лежал на горячей бабки Катиной лежанке, подложив под голову мятую-перемятую, как он говорил, Адамова веку, пуховую подушку.
А иногда одолевало вдруг Витьку желание – запечатлеть всю свою жизнь на бумаге, оставить, так сказать, для потомков, которых и было-то у него с гулькин нос, а, вернее сказать, так всего один, сын Пашка, да и тот после смерти матери, Витькиной жены, прилип к бабушке, да так в городе и остался. Но всё-таки иногда, томимый этим желанием, зажигал Витька керосиновую лампу, доставал тетрадь в клетку, слюнявил химический карандаш и писал число, год, а потом, почесав затылок, добавлял: «День серый. Райка приходила по воду. Насти второй день не видать. Жива ли?». И клал тетрадку обратно за зеркало, которое висело на стене, густо засиженное мухами. Икон в доме не имелось, но лет пять назад повесил Витька в передний угол календарь с изображением лика Богоматери. И теперь, когда случался какой испуг, вроде раската грома или завывания волков под самыми окнами, он неумело крестился на этот лик, и ему становилось спокойнее, казалось, что в избушке, присевшей на одно колено, а потому всё время, особенно в непогоду, стонущей и, как будто жалующейся кому-то на свой затянувшийся век, он не один.
Витька покинул свой город, так и не ставший ему родным, сразу, как только овдовел. Он осиротел разом, потерялся, и, если бы не сбежал в эту лесную деревушку без воды и без света, то скорее всего спился бы и пропал. А тут оклемался, начал обживать заброшенную бабки Катину избу, которая однажды тоже оказалась ничьей и стояла неприкаянно на самом краю леса, обступившего её со всех сторон молодым своим подсадом.
Витьке в деревне понравилось, его слабая душа, давшая было крен в сторону совершенного отчаяния, вновь обрела равновесие. Он много рыбачил, охотился, грибы-ягоды собирал, Насте с Райкой – последнему оплоту этой деревни - помогал кое-чем, те его хлебом-самопёком снабжали, опять же хорошо - не шастай каждый день в магазин через заснеженное поле ради горбушки, одному-то много ли надо…
Одежды целый рюкзак из города приволок – носить - не переносить, жена любила ему обновки покупать, радовалась всякий раз, а он оставался равнодушным, чем шибко её обижал. Тем только и оборонялся, что опять и опять рассказывал ей о своём сиротском детстве, когда было не до нарядов, думы важнее одолевали – чем живот набить. Она слушала и плакала, обхватив Витьку за плечи – ужас какая жалостливая жена была, вот и надорвала своё сердце, оставила Витьку в том возрасте, когда уж и жениться снова, вроде, поздно, и одному жить невмоготу. Хорошо хоть вот эта родная деревенька пригрела-приютила, решил тут бобылем доживать остаток дней.
И всё бы вроде ладно да складно текло в его жизни, если бы не прочитал он однажды в газете, в которую соседка Райка селёдину завернула, что где-то на каком-то озере поймал мужик метровую щуку.
- Не может быть, - заспорила сразу Райка.
А Витька спорить не стал, он вспомнил, как в детстве бабки Катин сосед дядя Миша поймал щуку и больше, нёс её через плечо, а они с ребятишками всей толпой бежали следом посмотреть на этакое чудо. Жалко, что теперь дядя Миша состарился и жил там, где жила его дочка, за рекой. Но Витьке уже захотелось довести дело до конца, как загорелось, и чтобы удостовериться, что воспоминание это явь явная, а не детский сон, решил он всё разузнать наверняка. Уж и дело-то было под вечер, но он надел катаники с обсоюзками, фуфайку, затянулся покрепче солдатским ремнём и похлестал за три километра через реку к деду Михаилу, чтобы уж точно подтвердить или опровергнуть своё сумрачное детское воспоминание.
Дед Михаил долго возился с запорами, радуясь и удивляясь позднему гостю:
- Ну, ты, Витюха, и дотошный, как вошь портошная. Дак было дело… Уж в корыте лежала, едрёна корень, и то ишшо хвостом-то по полу лямзила… Не знаю, как меня и не повалила тогда, когда я её пёр до деревни-то… Ну да я тогда силён был, с медведем бывало в обнимку хаживал, ты ведь помнишь…
Но Витька уже не слушал дедовы побасёнки, он чесал обратно, срезая повороты и скользя по санному полозу. В него вошёл азарт, который не раз приводил его жизнь к гибельным поворотам.
В ту ночь он долго ворочался на печи, все бока проелозил по кирпичам, ему никак не спалось, забывался, вздрагивал и просыпался снова, пока не кимарнул уже под утро, и вот тогда-то и приснилась ему его покойная жена Тоня. Она погладила Витьку по непокорным кудрям и сказала ласковым голосом:
- Хватит, Витя, моей кровати холодной стоять. Хочу, чтобы женился ты…
- На ком? – вскочил Витька и увидел совсем явственно, как удаляется к порогу тоненькая фигурка жены.
Оглянувшись, Тоня улыбнулась и сказала:
- Вот поймаешь метровую щуку, и всё изменится в твоей судьбе. Да только не суши белые сапожки на печи – зря всё это…
И исчезла.
Вскинул Витька глаза на Богородицу и перекрестился:
- Какая щука? Какие сапоги? Зачем Тоня приходила, уж не с собой ли хотела забрать? Рыба, говорят, рыдать. Всё ли там с Пашкой-то ладно?
Впервые Витьке стало жутко в покосившейся бабки Катиной избушке. Решил про себя:
- Раскатаю по весне, подрублю, подниму повыше, а то ведь рухнет однажды, так и задавит на печи.
Нащупал на груди нательный крестик, зажал крепко в кулак, лёг, попытался снова заснуть, но бухало и бухало в груди сердце высоко, где-то у самого горла.
- Вот не было печали, так черти накачали. Жил и жил себе. Окочурился бы когда, так поверх земли не оставили бы, а тут голова кругом. Родная жена, которую больше жизни любил, другую бабу брать в жёны приказывает. И хоть бы указала, кого брать, женился бы, не ослушался, хоть бы и в город жить вернулся, так ведь нет, про какие-то сапоги наплела, бабы, они бабы и есть, ничего не сделают спроста, не то что мы, мужики… А Пашку проведать надо, отбился, поди, парень совсем от рук…
И Витька засобирался в город. Обычно он ездил туда раз в три месяца, чтобы снять накопившуюся на книжке пенсию, которую ему начислили по выслуге лет. Пенсия была хорошая, но маленькая, хотя на кое-что, шибко необходимое, хватало. Тут же в городе и закупал он мыло, крупы кое-какие, песок – выходило подешевле, чем в деревне - , гостинцы Райке с Настей, так, какую-нибудь безделицу, себе «красненькую», чтоб после бани или с тоски было чего хлебнуть – иного, деревенского зелья Витька не признавал. Всякий раз он радовался сам за себя, что не пристрастился к куреву – чего хорошего деньги на дым изводить.
Чтобы хватило заплатить за квартиру, которую после смерти Тони он никому так и не сдавал, брал Витька с собой вяленых окушков, что в огромном количестве висели на чердаке от самой весны, когда рыба не шла, а валила, хоть ведром черпай, а черпать-то кроме него было и некому. А он уж не ленился – солил да вялил, всё еда, а иногда удавалось за них и копейку кой- какую выручить.
Собравшись в город, нагрузил окушками рюкзак, прихватил и свежей рыбёшки, что накануне привалила в сетку, да так и лежала кучей в чулане на старой бабкиной кровати.
Добравшись до города ещё затемно, решил Витька сначала избавиться от «товара». Всегда так делал, а потом уже ехал к теще на самый край города, чтобы навестить Пашку, сунуть ему деньжат, порасспросить об учёбе, позвать к себе в гости, заранее зная, что Пашка не согласится, считая отъезд отца бегством и не прощая его за это.
Походив вокруг забора, нашёл Витька какой-то полуразбитый ящик и пристроился за воротами рынка. День уже перевалился к обеду, пошли домой хозяйки, попутно поглядывая на выложенный вдоль рыночного забора товар. Начали приторговывать у Витьки рыбу, сначала свежую, а потом и вяленая ходом пошла – он отдавал недорого, не жадничал, будто торопился поскорее избавиться от своего нетрудно добытого товара. Когда рыба закончилась совсем, он поднялся с колена и начал отряхивать со штанины первый снег пополам с грязью, отряхнувшись, поднял глаза и обомлел: прямо перед собой он увидел плотные женские ноги в новеньких, будто только что вынесенных из магазина, белых сапожках. На секунду Витька подумал, что он тронулся рассудком, потом, поняв, что сапожки всамделишные, и что они, удаляясь от него, вот-вот скроются за углом, мигом вскочил и кинулся вслед.
- Мамаша, постойте!
Сапожки остановились, к Витьке повернулось широкоскулое раскрашенное лицо, обветренные руки с крупными яркими ногтями готовы были вцепиться в Витькину физиономию.
- Алкаш чёртов! Какая я тебе мамаша? Зальют зенки-то с утра…
Весь вид женщины был возбужденный, какой-то взъерошенный и неприступный. Но Витька глядел не на лицо и даже не на эти, готовые вцепиться в самое горло, коготки – он глядел на сапожки.
- Простите, мадам, сеньорита, как вас там! Простите, только не уходите, не исчезайте, Вы – моя судьба…
Женщина, когда Витька приблизился вплотную, поняла, что мужчина перед ней трезвый. «А может сумасшедший? – мелькнуло у нее в голове. – Да, нет, не похоже…»
- Ты шагай веселее, а то я из-за твоей судьбы без обеда останусь…
Они почти уже подошли к подъезду панельной пятиэтажки. Незнакомка пристально посмотрела на Витьку, хмыкнула и сказала:
- Раз судьба, говоришь, то вот стой и жди. Я сейчас быстренько пообедаю, и на обратном пути ты мне всё выложишь - из-за чего старухой меня обозвал, из-за чего прилип ко мне, в общем, всё-всё. А ты не бомж случайно? Поди, голодный?
Витька замотал головой, хотя в желудке уже давно кишка кишке била по башке.
Через полчаса дверь подъезда открылась, и Витьке опять бросились в глаза белые сапожки.
На обратном пути он рассказал незнакомке, про которую успел лишь узнать, что зовут её Алёной, всю свою жизнь, а особенно подробно про сон, про наказ Тони и про белые сапожки, совершенно забыв о том, что сушить их на печке Тоня не советовала.
Договорились встретиться вечером на Витькиной квартире.
Заскочив наскоро к тёще и узнав, что у Пашки никаких особых проблем нет, Витька, даже не подождав из училища сына, заспешил обратно, соврав, что на последнем автобусе планирует уехать в деревню.
Открыв дверь своей квартиры, Витька быстро заходил по комнатам:
- Эх, Тоня, Тоня, что удумала, ушла, оставила… теперь бы вот лежали на диване, телик бы смотрели, Пашка уроки бы делал, кот бы у тебя в ногах дремал… Обижен я на тебя, шибко обижен… Меня берегла, кашкой манной пичкала, по санаториям таскала, а про свою-то боль молчала до последнего, все испугать меня боялась, а теперь что?
Тоскливые его мысли прервал звонок в дверь. Витька открыл, увидев Алёну, удивился, будто не ожидал, что она сдержит слово.
- Откуда ты?
- Откуда, откуда, от верблюда… Сам ведь звал… Не рад что ли?
- Нет, рад-рад, не знаю чего и спрашиваю. Не ожидал, что придёшь, правда, не ожидал.
И помогая ей снять с ноги белый сапожок, Витька всё бормотал себе под нос: «Невероятно! Просто невероятно! Это чудо какое-то…».
Он и не заметил, как на смену ещё недавней тихой грусти вдруг нахлынуло на него счастье, предчувствие новой, совсем другой жизни.
Утром Алёна спрыгнула с кровати, накинула халатик, который предусмотрительно взяла с собой, и, глотнув кофе, сообщила, что сегодня же всё узнает о регистрации, потому что в ЗАГСе работает её студенческая подруга.
Витька остался один. Он оделся, вышел на лавочку к доминошникам, поздоровался с каждым за руку. Сосед дядя Вася поинтересовался:
- Ты чего, Витюха, не заболел? На тебе лица нет…
- Нет, не заболел, дядя Вася, женюсь я…
Тот оживился.
- А и правильно, Витюха. Тоньку всё равно не поднимешь, а ведь худо мужику на холодной кровати…
Зарегистрировались они с Алёной через неделю. Сходили отметить в ресторан, там были какие-то Алёнины подруги, которые много курили и громко смеялись.
Когда стали решать вопрос с пропиской, Витька засомневался:
- Надо бы с Пашкой посоветоваться…
- А чего это ты вздумал советоваться, - взвилась Алена – знамо дело, что он будет против. Да и стерва эта старая настроит его. А мне куда? Я уже из дочкиной квартиры выписалась, она меня теперь ни за какие коврижки обратно не пропишет. Мне что, бомжевать?
И из глаз Алены двумя черными дорожками покатились слёзы, какие-то мелкие и холодные, как лягушачья икра.
Витька прижал её полногрудое тело к себе, раздобрел сразу, обмяк и пообещал, что завтра же всё сделает. И сделал.
Стала Алёна в доме полноправной хозяйкой. Поменяла шторы, сказала, что надо купить новый палас. Удивлялся Витька, что и денег-то своих не жалеет, с Витькиной-то пенсии много ли возьмёшь?
А однажды, пока Витьки не было дома, сложила Алёна в большой целлофановый мешок все Тонины вещи и приказала:
- Вынеси к помойному баку, кто-нибудь подберёт…
- А может не надо, Алёна? Пусть бы висели, они ведь есть не просят…
- Ещё чего, пора уж мне свой гардероб перевозить.
Не в силах спорить с напористой Алёной, Витька потащил мешок вниз, моля бога, чтобы не встретился кто-нибудь из соседок. Бог миловал. Пристраивая мешок рядом с мусорным баком, Витька ненароком дотронулся до рукава Тониной шубки. Приложил к щеке, постоял, вдыхая нежный, уже полузабытый запах, и поплёлся вверх, даже не вспомнив о лифте.
Алёна встретила его горячим ужином и бутылочкой красненького, что случалось крайне редко.
- Знаешь, Вить, - заворковала она, - я на курсы водителей хожу. Не говорила тебе, чтобы заранее не волновать, но через неделю у меня экзамен. Надо машину покупать, катать тебя буду.
- Алёна, ты что? Какая машина? На какие шиши? – Витька выпучил глаза.
- Не скромничай, не скромничай, нашла я твой загашничек, куда бережёшь? На чёрный день? Не будет у нас больше чёрных дней, будут одни красные…
Витька поразился тому, что Алёна всё знает. После смерти Тони он продал дачу и гараж вместе с мотоциклом, а деньги хранил на сберкнижке, там же оседала и часть его пенсии, когда долго не удавалось побывать в городе. Хранил эти невесть какие копейки Пашке на свадьбу, да вот, выходит, не ухранил.
А звонкий голос помолодевшей и похорошевшей Алёны летал по комнатам. Она как будто даже посветлела ликом, смыв привычный уже слой «штукатурки», как говаривал Витька. Стала совсем девчонкой. Он радовался этой перемене, и одновременно чего-то страшился в ней.
Ночью у Витьки разболелась старая язва. Вставал, пил таблетки, выходил подышать на балкон – ничего не помогало. В минуты короткого забытья ему опять снилась Тоня, и вместо Алёны по квартире сновала её маленькая фигурка, будто выискивала чего-то. Глядела на Витьку укоризненно, но слов не говорила, чем пугала его ещё больше. Просыпаясь в холодном поту, он вспоминал лик Богоматери, там, на календаре в деревенской избушке, мысленно молился, как умел, просил дать сил и наставить на путь истинный, но и Богородица будто отводила от него взгляд.
Утром Алёна, как госпожа, подставив ему ногу, чтобы застегнул сапожок, надменно спросила:
- Ну, так что? Снимешь деньги? Или мне к Евгению в объятия упасть?
- Какой Евгений? Что ещё за Евгений? – всполошился Витька.
- Да есть тут один. Из бывших. Попрошу – не откажет.
Витька обратил внимание, что сегодня Алёна пошла на работу опять раскрашенная, как Жар-птица. Мелькнуло ещё в голове: жар-то жар от неё, но ведь птица, раз – и улетит… Но что же Тоня-то опять всю ночь по квартире ходила, маялась, что же не подсказала-то мне ничего…
Когда Витька вышел днём к доминошникам, дядя Вася не удержался:
- Ну, Витюха, ты и бабу себе отхватил! Шагает по двору – чистая императрица. Ты-то брат – хорёк супротив неё…
Витька встал, нашарил в кармане спортивных брюк мятую сберкнижку и пошёл в банк…
Вечером, подавая Алене деньги, он сказал:
- По деревне я соскучился… Поеду… Приберу там всё, перестираю, рыбки наловлю, а ты к Новому году и свалишься, как звёздочка, с небес.
- И буду с твоей лампадкой праздник встречать, да?
- А ты об этом не думай. Свечи зажжем, я ёлку за домом наряжу, там уж большенькая поднялась, сам сажал, когда первый раз после бабки Кати туда приехал.
Алёна мотнула головой, то ли отказываясь от Витькиного предложения, то ли соглашаясь с ним. Но только заметил Витька, да и часто в последнее время стал замечать в её взгляде, вроде бы по-прежнему нежном, какую-то жёсткую искру.
В деревне бабы ему обрадовались несказанно, особенно Райка. Долго охали и вздыхали, пересказывая ему свои душевные переживания по поводу его внезапного исчезновения. Рябое, лупоглазенькое лицо Райки даже морщилось и сжималось, чуть ли не в кулачок, готовый издать взаправдашное рыдание.
- Не скулите, бабы, перемены у меня. Вот приедет в Новый год сюда сама императрица.
- В твой-то дворец? – всплеснула руками Настя.
- А ей со мной, бабы, хоть дворец, хоть самая захудалая развалюха – всё едино. Так уж полюбила меня. Жизнь мне, говорит, Витька, без тебя – не жизнь. Ведь у тебя, говорит, Витька, и квартира, и сберкнижка, и дача в деревне…
- Ой, батюшки, ой, матушки, - заполошно закричала Райка, - профукал квартирку-то. А сберкнижка где? Говорила же, отдай мне, сохраннее будет. Филя ты, филя, пустая ты башка, облапошили тебя, так и знала, сердце мое чуяло, что неладное что-то творится с тобой в этом городе, уж ехать хотела, хорошо хоть избушка эта осталась, да ружьишко, всё не пропадешь.
Но Витька только махнул рукой и выпроводил баб из дому.
Этой ночью он спал сном праведника. Снилась ему высокая кованая ограда, которой он обнёс свой сад, а в саду вольготно летала его Жар-птица, она слепо тыкалась в прутья решётки, больно ушибалась и летела назад, к нему, к Витьке – своему хозяину. Звездное небо накрыло сад, и Витька разгуливал в нём совершенно невидимый. Ему было легко и приятно, как не было легко ни разу после смерти жены.
Проснувшись, он подумал: вот так бы пожить-то, да не день-другой, а лет сто, чтобы душа пела, пела и летала под эдаким-то небом…
До Нового года оставались считанные дни, и Витька начал готовиться к приезду Алёны. Вытряхивая из углов накопленное за долгие годы бабой Катей добро, он понимал, что дача его скорее рассмешит Алёну, чем обрадует, но надеялся на чудо, на свой сказочный сон, хотя всё сильнее к нему, к самому его горлу, где находился кадык, подступало осознание того, что у них с Алёной будущего нет. «Ну, какое будущее? – думал он. – Она же ведь императрица, Жар-птица сказочная, опять полетит в свой город. А я? Что, я тоже за ней? С доминошниками на лавочке сидеть? Или по больницам мотаться? Эх, хоть бы Тоня приснилась, сказала бы, чего мне дальше-то делать».
Но Тоня больше не снилась, потому что все мысли Витьки были направлены на встречу с Алёной.
Накануне её приезда он сбегал на реку, разрубил большую прорубь, надолбил лунок и поставил сеть, опасаясь, что мороз верёвку так присобачит, не отдерёшь потом. Да и не надеялся особо на удачу, раба что-то совсем не шла в последнее время.
А когда вернулся с реки, увидел в ручке двери бумажку. Оказалось, что приходила почтальонка, принесла телеграмму от Алёны, та сообщала, что приедет на машине, просила встретить до большака.
Поутру Витька, выпросив у Райки валенки, те, что поновее, побежал в соседнюю деревню, до которой только и можно было доехать на машине в эту снежную зиму, да и в любую другую тоже.
Поднималась метель, не только тропинку, но и следы тут же равняло, не оставляя намёка на то, что полем прошёл человек. Протанцевав у крайнего дома часа полтора, Витька увидел, что к деревне приближается белая машина. Он ни минуты не сомневался, что это Алёна, - другого цвета и представить было нельзя. Когда машина свернула с дороги и остановилась, Витька кинулся открывать дверцу. Вышла Алёна, Витька так и вспомнил дядьку Васю-доминошника, - истинная императрица: в короткой курточке, брючки в обтяжку, простоволосая. Оценивающим взглядом, вскользь, прошлась по деревне, и также вскользь по Витьке.
- Алёна, что же ты без шапки-то? – тихим, каким-то заискивающим голосом спросил Витька. – Простудишься, вон как сифонит. Надень, надень, и валенки вот, у Райки взял, почти что новые, давай согрей ноги-то.
- Ты что, рехнулся? Я – валенки? Я сроду-то не нашивала. Я что – баба деревенская?
- Так ведь я тебя, дурочку, жалею, полем-то пойдём, целые сапожки снегу набьются, да и обдерёшь все.
- Сапоги пожалел – ты себя пожалей…
И подставленное уже было Витькой плечо, как-то разом опустилось и обмякло. Алёна, молча обойдя машину, спросила, перебрасывая с руки на руку связку ключей:
- Здесь и ночевать оставим? Чувствую, буду утром без колёс…
- Да нет, - засуетился Витька, - вот к свату в проулок загоним, у него до самой дороги разгребено, да и собака у них – ты не бойся…
Вышел сват в полушубке нараспашку, открыл ворота шире, подогнали машину к самому крылечку. Сват провёл ладошкой по капоту:
- Новьё?
Витькина душа взмыла высоко-высоко, а когда опустилась, он не сказал, а выдохнул:
- Нет, но тоже денег стоит.
Сват хмыкнул, и, не пригласив на чай, поковылял к дому.
Только тут Витька заметил, что Алёна ушла далеко вперед, от этого разом потухла в груди Витьки распиравшая её тёплая радость. Догонял он долго, задыхался, отплевывался, отмечая про себя, как сильна Алёна – целик, а шагает споро. Догоняя, услышал, как она идет и ругает, то ли его, то ли себя.
От безысходности Витька запел, она оглянулась, засмеялась, и душевная Витькина боль стала помаленьку отступать.
- У тебя и не заперто? – удивилась она, сбивая с каблучков прилипший снег. – Ну да, я забыла, что у тебя и воровать-то нечего, дача же...
Витька поил её чаем с мятой, старался уговорить лечь на лежанку, но она брезгливо отодвигала от себя овчину, служившую не одному поколению жильцов этого старого дома то одеялом, то матрацем, потом долго оглядывалась по сторонам, ища место, где бы всё-таки можно было отдохнуть с дороги.
Витька царственным жестом отдёрнул занавеску, и открылась старая, грубо вырубленная топором, но чистенькая кровать.
- Вот, сегодня здесь будем спать!
- Здесь? – Алена удивленно вскинула брови. – А где здесь двоим спать?
- Здесь-здесь! – храбрился Витька. – Бабка Катя с дедом Ларионом на этой кровати восемь ребятишек смастерили. И не тесно было никогда.
- Потому и не тесно! – съязвила Алёна, но сапоги всё-таки сняла и прямо в брюках легла поверх одеяла.
Сапожки Витька поставил посушиться на кирпичики около плиты, отметив про себя, что не забыть бы завтра их убрать пораньше, а то сволокёт от жары.
- Ты вздремни, Алёна, а я до реки сбегаю, вдруг что привалило, рыбкой свежей тебя покормлю.
И, не дождавшись ответа, шагнул за порог. Отметил, что рано начало смеркаться, небо потемнело, лёгкая утренняя позёмка уже поднималась в полметра, явно начиналась метель. Витька, в душе которого вперемешку гнездились и нежность, и обида, и страсть, не замечал надвигающейся бури. Ловко нашарил верёвку, начал выбирать сеть, отметив, что она идёт тяжелее обычного, подумал ещё:
- Только бы за утопину не зацепилась, а то проконопачусь тут, и стол собрать не помогу.
Когда выбрал сеть наполовину, неожиданно увидел её, свою заветную щуку, была она метр – не метр, а, пожалуй, и больше…
Долго бился с ней, утопил в проруби рукавицы, измочил все штаны, даже в валенки воды натекло. Но одолел, угомонил, хотя из сети так и не выпутал. Решил домой тащить так.
И только подняв глаза к небу, понял, что наступила ночь. Россыпи звёзд, такие обычные в это время суток, исчезли за пеленой густо валившего снега, через которую не пробивались огни деревни.
- Эх, мне бы только до сосны, а там я сориентируюсь…
Сильно мёрзли руки, превратившаяся в снежный ком сетка со щукой то и дело спадала с плеча и мешала идти. Но в голове Витьки вилась одна-единственная мысль:
- Поймал…всё-таки я её поймал…
Совершенно обессилев, он заметил, что щука начала двоиться у него в глазах, плясать и скалить зубастую пасть, он понял, что силы у него кончаются и заветную щуку до дома ему уже не дотащить. Да и где искать теперь дом в этой снежной круговерти без единого огонька на всю округу. Кое-как добравшись до сосны и обрадовавшись этому, Витька решил передохнуть, сел, прислонившись к корявому стволу, и задремал.
Проснулся он от того, как пискнула дверка в его лежанке. Ещё не открыв глаза, он закричал:
- Погоди, погоди, не растапливай, сапоги сволокёт…
И услышал в ответ Райкин голос:
- Не сволокёт, не успеет, они уж теперь, поди, к городу подъезжают, сапоги твои, поздно хватился, милый…
И тут Витька проснулся окончательно, он понял, что лежит у Райки в избе, обложенный со всех сторон пуховыми подушками, укрытый двумя или тремя одеялами.
- Райка! Что я тут делаю?
- Новый Год встречаешь. Радуйся, что у меня, а то мог бы уж и у Тони под боком. Вставай вон, дёрни стопочку да рыбкой закуси. Экую ты поросюху приволок, я еле из сетки выпутала, топором рубила. Твоё счастье, что я вечером до ветру вышла, а ты тут сидишь на крылечке, столбушку обхватил, будто потерять боишься. Руки-то уж прихватило морозом, терла, тёрла, да чего греха таить, всего тёрла, насмотрелась хоть на голого мужика один раз за всю жизнь. Зубы тебе ложкой разжимала, чтобы самогонку залить. А потом колотило тебя, как на пруту, еле согрелся. А я так и просидела до утра, пироги завела, со щукой вон твоей прокараводилась. А светать-то стало, смотрю, пошёл кто-то через поле. Понятно мне стало, кто, не Настя же. Я к тебе в дом, охота же узнать, насовсем твоя Жар-птица улетела али как? Насовсем, насовсем… Вот и письмо тебе…
Райка, не давая вставить ему и полсловечка, протянула листок бумаги, на котором помадой было выведено: «Ненавижу». И всё.
- Эх, Алёна, Алёна, - простонал Витька. – А ведь я с тобой на счастье надеялся. И радость у нас поперву была. Да только быстро понял я, что тебе-то со мной худо, печально, в клетке такую птицу держать, можно ли? Грех-то какой…
А Райка уже накрыла стол, сбегала за Настей, но та прикинулась больной, не могла и в правду прийти или не захотела, поняв всё по тому, каким светом играли глаза у Райки.
Сели за стол вдвоём. Вдруг Райка прижалась к Витькиному плечу и прошептала:
- Вот, Витя, и поймал ты нашу щуку…
- Нашу? – Витька поглядел на неё совершенно ошарашенный. – Сдурела, баба?
- Да нет, Витенька, не сдурела. Скинь-ка годочков тридцать, брёвнышко над омутом, любовь нашу. Как я тебя просила: «Давай поженимся!». А ты мне что отвечал, что? Не помнишь? А я помню: «Вот поймаю щуку в дяди Мишином омуте, тогда и поженимся». А сам уехал, так и не поймал. С тех пор ты по жизни-то торной дорогой шёл, а я все по обочине за тобой бежала, думала, оглянешься, заметишь. А ты будто играл со мной. Вот и доигрался…
Витькино сердце зашлось сладким восторгом. Он вдруг вспомнил Тонин сон и всё понял. Положив всклокоченную голову на край стола, он тихо застонал:
- Рая! Ведь пустой я, голый, всё спустил. Как жить-то мне теперь?
- Давай сначала выпьем, а потом всё обсудим.
Выпили, закусили той же щукой, и Рая, разглаживая ладошкой край скатерти, сказала:
- Хорошо жить будем. Лучше всех. Летом Пашку в деревню привезём, научишь его рыбачить. Старуху тоже уговорим, приедет, будем с ней по грибы-ягоды ходить. Я с ней полажу, я подходчивая… А Пашка жениться надумает, всё не хуже людей справим… Только ты люби меня…
И возбуждение дня плавно перетекло в ночь…
Дорогие читатели! Буду благодарна за лайки, комментарии и репосты!