БЫТ и НРАВЫ КРЫМА ВРАНГЕЛЕВСКОГО ПЕРИОДА.
В крымских городах в 1920 году интенсивно проходила относительно мирная жизнь: работали все православные и католические церкви, церковные организации, монастыри, мечети, институты, театры, общеобразовательные учебные заведения, редакции десятка газет, кинотеатры («синематограф»), цирк, банки, меняльные лавки, юридические конторы, земские учреждения, магазины колониальных товаров, парфюмерии, модной одежды и предметов роскоши, торговые конторы, рынки, кафе, рестораны, кабаре, почта, зубоврачебные кабинеты, комиссия по реализации военных трофеев, врачебная комиссия по освидетельствованию больных, лазареты, санатории, закупочные и реквизиционные комиссии, различные профессиональные союза, кооперативы, скаутские организации, суды, тюрьмы, гауптвахты, учреждения «Красного Креста», военные миссии США, Франции, Японии, Сербии и Польши (в г. Севастополе).
Повседневная бытовая жизнь Крыма в эти месяцы 1920 года пестрела разнообразием. Чего только в ней не было… И прежде всего в столице полуострова…
Севастополь в сравнении со всеми крымскими городами того периода стоял особняком, как столичный город мини-государства «Крым». «В Севастополе нагляднее всего сказывалась сущность белого стана и того социального слоя, который защищала Русская армия, - писал в своей книге «Под знаменем Врангеля» председатель военно-судной части штаба Донского корпуса полковник И.М. Калинин. – Даже в господствующем классе, офицерском, замечалось резкое экономическое неравенство. На фоне полуголодного существования большинства оттенялась роскошная жизнь избранных. Великое множество офицерства служило в гарнизонных частях на ролях простых солдат. Положение их было таково, что единственное удовольствие, которое они могли себе позволить, это дышать свежим воздухом, Примерно так же или чуть лучше жили те, что не занимался казнокрадством и спекуляциями, довольствуясь жалованием. Мой товарищ, военный прокурор севастопольского военно-морского суда, генерал И.С. Дамаскин, бегал по урокам, чтобы как-нибудь прокормить свою крошечную семью. И в то же время рестораны кишмя кишели «пискулянтами» в погонах, разными завхозами, командирами, которые забыли делать различие между своими и казенными деньгами».1
Несмотря на то, что Врангель в начале своей деятельности объявил решительную борьбу многочисленным тыловым конторам, штабам, интендантствам, расформировав многие из них в интересах фронта, но решить проблему злоупотреблений тыла он так и не смог.
«Тыловые офицеры, согнанные со своих насиженных мест, ехали на фронт, но скоро по протекции снова получали тыловые назначения, - отмечал председатель земской управы Таврической губернии, депутат 1-й Государственной Думы России В.А. Оболенский. – Одни тыловые учреждения расформировывались, но на их место возникали новые. Образовывалось невероятное количество разных комиссий, в которых находили приют многочисленные полковники (почему-то этот чин был наиболее распространенным в тыловых учреждениях), которые получая присвоенное им содержание легальным путем и ряд «безгрешных доходов» путями нелегальными, старались возможно дольше отсиживаться в безопасном месте.
…Эта диспропорция тыла и безнадежная его развращенность особенно бросалась в глаза в сутолоке севастопольских улиц, в шуме его ресторанов, в кричащих нарядах веселящихся дам и т.д. …Причины растущего развращения нравов были многообразны. Пагубно влиял на нравы и режим произвола и насилия, присущий всякой гражданской войне, и замена лучших людей Белого движения, погибавших на фронте, худшими…
Но все эти причины покрывались одним объективным фактором – головокружительным падением бумажных денег и растущей изо дня в день дороговизной. Перегоняя дороговизну жизни, росли доходы купцов и ремесленников, повышавших цены на свои товары. …Что касается жалованья офицеров, чиновников и служащих общественных учреждений, то оно из месяца в месяц все больше отставало от неимоверно возраставшей стоимости предметов первой необходимости.
Оклад, который я получал по должности председателя губернской земской управы, был одним из высших окладов в Крыму. …Моей семье, жившей на мое «огромное» жалованье, приходилось отказывать себе в самых основных потребностях жизни сколько-нибудь культурных людей: занимали мы маленькую квартирку на заднем дворе, вместо чая пили настой из собранных моими детьми горных трав, сахара и коровьего масла совсем не употребляли, мясо ели не чаще раза в неделю. Словом, жили так, чтобы не голодать. Одежда и обувь изнашивались, и подновлять их не было никакой возможности, ибо стоимость пары ботинок почти равнялась месячному окладу моего содержания. Так жили люди не воровавшие, не бравшие взяток, но получавшие высокие оклады. А как же жилось тем, кто получал в два, три и четыре раза меньше меня!».1
«Валютная спекуляция, как ядовитая червоточина, разъедала тыл, - отмечал находившийся в это время в Севастополе начальник отдела печати Гражданского управления Правительства Юга России журналист Г.В. Немирович-Данченко. – Дороговизна жизни приняла фантастический характер, далеко оставляя позади советские цены. Офицерство и чиновничество голодало, ища выхода из материальной нужды во всевозможных злоупотреблениях по службе, начиная от взяток и кончая расхищением казенного имущества. Семьи офицеров, сражавшихся на фронте, нищенствовали, и никакие грозные приказы Главнокомандующего не могли помочь делу».1
А письма жен своим мужьям-офицерам, воевавшим с красными на фронте, с каждым днем становились все трагичней… «Умираем от голода. Распродали все, что было… Единственное спасение – идти на улицу. – приводил одно из таких писем журналист Григорий Раковский в своей книге «Конец белых». – Под тяжестью этого ужаса и позора сломились стальные души героев. Во имя великой идеи, воодушевляющей нас, можно было бы и не останавливаться над приведенными трагическими эпизодами, если бы наряду с ними мы не наблюдали другого явления, несущего с собой гибельные последствия. В то время как единичные идеалисты офицеры стреляются от голода, в ресторанах круглые сутки можно видеть беззаботно жуирующих сотни офицеров и военнослужащих. Спрашивается, из каких же источников получают эти счастливцы такие средства, которые позволяют им оплачивать ресторанные счета в десятки и сотни тысяч рублей? Не нужно быть пророком, чтобы предвидеть ясно, к чему приведет нас такое положение… Катастрофическое падение курса рубля ставило Крым прямо в безвыходное положение. Астрономические цифры никого уже не изумляли. Достаточно сказать, что вместо копейки в Крыму мелкой разменной монетой был денежный билет пятьсот рублевого достоинства, за который было трудно купить даже фунт хлеба».2
Стремясь как-то помочь семьям офицеров, находившихся на фронте, Главнокомандующий и Правитель Врангель издал 26 августа (8 сентября) приказ, в котором говорилось: «1. Начать с 1 (14) сентября ежемесячную выдачу всем нетрудоспособным членам семейств офицеров и классных чинов армии и флота установленного казенного пайка продовольствия бесплатно. …2. Выдавать членам офицерских и классных семейств, имеющих право на паек, два раза в год материал для шитья одежды, на первое время в количестве 6 аршин, а также по фунту кожи для починки обуви. …4. Установить бесплатное обучение детей офицерских и классных чинов в правительственных и субсидируемых правительством учебных заведениях. …6. Предоставить бесплатную медицинскую помощь и медикаменты в военно-лечебных заведениях семьям офицерских и классных чинов. …10. Сверх указанного выдать на заготовление заблаговременно на зиму продуктов питания, топлива и пр. всем офицерским и классным чинам единовременного пособия в размере полного получаемого ими ежемесячного содержания, включая и кормовые деньги».1
Этого, конечно, было недостаточно, поэтому генерал-лейтенант Слащев-Крымский направил Врангелю рапорт, согласно которому «все имущие слои населения должны были сознательно отдать половину своего состояния, в чем бы оно ни заключалось, на финансовое и экономическое возрождение, …а также юридически передать эти имущества в собственность государства». Одновременно «с обращением к честным работникам» лихой генерал предлагал «воздвигнуть виселицу для спекулянтов и мешающих возрождению России торгашей и себялюбцев». Прочитав это письмо Слащева, Врангель заметил, что лечение в Ялте не пошло на пользу боевому генералу и «улучшение его здоровья оказалось лишь кажущимся. Отдых, по-видимому, не рассеял тумана в его голове».2
Чуть раньше, 15 июля, Врангель издал «приказ о комитете государственного призрения», одной из главных функций которого являлось «оказание помощи пострадавшим на войне воинам и их семьям».3 23 августа на Приморском бульваре Севастополя по инициативе Врангеля было устроено грандиозное гуляние в пользу детей-сирот города, когда «нарядная оживленная толпа, веселые лица, музыка, все уносило в далекое прошлое».1
На личную бедность и государственный финансовый дефицит Крыма жаловался даже председатель Правительства Юга России А.В. Кривошеин. Так, в разговоре со знаменитым российским политиком, издателем и публицистом, депутатом Государственной Думы России второго, третьего и четвертого созывов, принявшего в начале марта 1917 года отречение императора Николая Второго, Василием Витальевичем Шульгиным (1878-1976) Кривошеин жаловался: «…Ужасно трудно работать, просто нестерпимо… Ничего нет… Можете себе представить бедность материальную и духовную, в которой мы живем. Вот у меня на жилете эта пуговица приводит меня в бешенство, - я вторую неделю не могу ее пришить. Мне самому некогда, а больше некому… Это я, глава правительства, в таких условиях. Что же остальные? Вы не смотрите, что со стороны более или менее прилично, и все как по-старому. На самом деле под этим кроется нищета, и во всем так.. Тришкин кафтан, никак нельзя залатать. Это одна сторона. А духовная такая же. Такая же бедность в людях!..
…Но все-таки как-то мы держимся, и что-то мы делаем. Трагедия наша в том, что у нас невыносимые соотношения бюджетов военного и гражданского. Если бы мы не вели войны и были просто маленьким государством, под названием Таврия, то у нас концы сходились бы. Нормальные расходы у нас очень небольшие, жили бы. Нас истощает война. Армия, которую мы содержим, совершенно непосильна для этого клочка земли. И вот причина, почему нам надо периодически, хотя бы набегами, вырываться».2
Еще в худших условиях жили и работали чиновники правительства Крыма. Побывавший в канцеляриях министра финансов Крыма Бернацкого и премьер-министра Кривошеина корреспондент парижской газеты «Тан» Шарль Ривэ поразился тесноте домиков, в которых разместились эти канцелярии. Он писал: «Тесные домики! …Бедняжки мучаются, страдают… Рабочий стол чиновника находится рядом с походной кроватью, на которой чемодан заменяет подушку…».1 Даже П.Н. Врангель признавал, что «бытовые условия жизни тяжелы для всех без различия, от рядового обывателя до члена правительства», «обесценение денежных знаков приняло характер народного бедствия».
В.В. Шульгин, прибывший в столицу Крыма из большевистской Одессы, где испытал не только бедность, но и постоянную угрозу своей жизни, более оптимистично, чем премьер А.В. Кривошеин, оценивал жизнь в Севастополе. «Мы вышли на какую-то улицу, - писал он в своей книге воспоминаний «Дни. 1920. Записки». - …Масса офицеров, часто нарядных, хотя и по-новому нарядных, масса дам – шикарных дам, даже иногда красивых, извозчики, автомобили, объявления концертов, лекций, собраний, меняльные лавки на каждом шагу, скульптурные груды винограда и всяких фруктов, а главное, магазины… Роскошь витрин…особенная, крымская… и все тут, что угодно… Кафе, рестораны… Свободно, нарядно, шумно, почти весело… Квартира? Совершенно невозможно достать… Единственный способ – поместиться на судне. Тут много кораблей стоит в порту. Много ваших друзей живет… …Прежде всего, надо одеться… Одевают… Обувь – 90 000 рублей, рубашка – 30 000, брюки холщовые – 40 000… Но ведь если купить самое необходимое, то у меня будет несколько миллионов долгу!.. Я пришел в ужас. Но мне объяснили, что здесь все «миллионеры»… в этом смысле…
Отчего такая дороговизна? Территория маленькая, а печатаем денег сколько влезет. А что будет? Ну, этого никто не знает».2
Глубже знакомясь с жизнью в Севастополе лета 1920 года и сравнивая ее с одесской жизнью, Шульгин заметил, что «рабочие и крестьяне живут здесь неизмеримо лучше, чем в «рабоче-крестьянской республике». Объяснял он это тем, что «в Крыму цены на предметы первой необходимости, вот как на хлеб, сравнительно низкие, А вот на то, без чего можно обойтись, как, например, виноград, очень высокие». Сравнивая заработки севастопольских рабочих с одесскими, В.В. Шульгин увидел, что севастопольский рабочий зарабатывал тысяч шестьдесят-восемьдесят, в то время, как его одесский коллега всего до пятнадцати тысяч в месяц. «Следовательно, - отметил в своих «Записках» Шульгин, - если измерять заработок одесского рабочего на хлеб, то выйдет, что на свой месячный заработок он может купить два с половиной пуда хлеба, а севастопольский – пять пудов и выше». Достигнуты эти результаты в Севастополе были за счет объявления свободной торговли, с одной стороны, а с другой стороны тем, что «правительство выступает как мощный конкурент, выбрасывая ежедневно на рынок большое количество хлеба по таксе, то есть вдвое дешевле рыночного».1
При этом для всех желавших подработать в севастопольском порту имелась возможность. Тот же В.В. Шульгин отметил, что знал офицеров, которые в свободное службы время, «тысяч до сорока рублей выгоняют за несколько часов, то есть за ночь».
В Севастополе, который после большевистской Одессы особенно понравился В.В. Шульгину, он посвятил себя публицистике. Встретившись с П.Н. Врангелем, Шульгин отметил, что «…весь смысл борьбы Врангеля в Крыму состоял именно в том, чтобы смыть позор развала, который был при А.И. Деникине, и именно в том, чтобы героический эпилог соответствовал бессмертному прологу».2 Политику Врангеля, Шульгин считал удачным опытом и писал, что он хотел, чтобы «…вся Россия могла жить так, как жил Крым в 1920 году». С этого времени В.В. Шульгин стал безоговорочным и убежденным сторонником «опыта Врангеля», которого считал продолжателем дела П.А. Столыпина, «земельная реформа которого одна только могла спасти Россию от социализма».1
Сравнивая свою жизнь в Ростове, Екатеринодаре и Одессе периода 1919 года и жизнь в Севастополе в 1920-м, Шульгин приходил к выводу, что «все преимущества будут на стороне Севастополя. Жизнь… течет здесь по старорежимному руслу, ну и слава богу. Надо же, чтобы люди жили, а не мучились. Нельзя только, чтобы было безобразие, безудержное пьянство и все прочее. А этого нет. Наоборот, все очень подтянуто, так подтянуто, как давно не было».2
Сыновьям же В.В. Шульгина, молодым офицерам, красивый, искрящийся достатком и нарядный Севастополь, живший абсолютно мирной жизнью, не понравился. «Мои сыновья сумрачны оба. Мальчикам не нравится Севастополь. …Но почему они такими недружелюбными глазами смотрят на эту несомненную красивость. …Они инстинктивно чувствуют, должно быть, что пока там, за горлышком Перекопа, лежит м о р е н и щ е т ы, этому пленительному полуострову нельзя разнеживаться. Нельзя, - рано. Рано потому, что суровые смоют изнеженных. Суровых могут остановить только те, кто, если нужно, откажутся от всего «этого»… А в этой самовлюбленной толпе чувствуется, что они не смогут отказаться… Даже перед угрозой смерти».3
И действительно, быстро привыкшие к комфортной мирной жизни, севастопольцы не особо стремились лишний раз интересоваться положением на фронте. «О фронте в Севастополе вспоминали редко, - писал начальник военно-судной части штаба Донского корпуса полковник Иван Калинин. – На него смотрели как на скверного беспокойного ребенка, которого кое-как удалось сослать в деревню к дальней тетке. Никому не хотелось думать о том, что он опять вернется, будет близко. За неделю моего пребывания в Севастополе никто и не пытался расспрашивать меня о том, как живут на фронте, каково настроение крестьян, хотят ли они гражданской войны, что говорят пленные о Советской России и т.д. А я ведь вращался среди наиболее мыслящего, образованного офицерства».1
Вольготней всех в столице Крыма Севастополе себя чувствовали и вели союзники: англичане и французы. Хозяином в Крыму чувствовал себя прибывший из оккупированного союзниками Константинополя верховный комиссар правительства Франции на Юге России граф Дамьен де Мартель, хотя в своих официальных речах он выдавал себя за «искреннего друга русского народа». Поближе познакомившись с графом де Мартелем, П.Н. Врангель в своих воспоминаниях признавался: «Французский верховный комиссар произвел на меня и на А.В. Кривошеина довольно неблагоприятное впечатление. Весьма неблагоприятно был поражен я, увидев в числе его ближайших помощников полковника Бюкеншюца, неблаговидная роль которого в Сибири, в дни, когда граф де Мартель представлял правительство Франции при адмирале Колчаке, была мне хорошо известна. Полковник Бюкеншюц усиленно заигрывал с враждебными адмиралу Колчаку эсэровскими кругами. Неблагоприятное впечатление еще более усиливалось тем, что в составе миссии находился майор Пешков, бывший русский офицер, в Великую войну (Первую мировую войну – Авт.) сражавшийся в составе французских войск, приемный сын большевицкого прислужника Максима Горького».2
Вызывающе вели себя на улицах Севастополя французские моряки. «Я сам видел днем пьяных французских моряков, которые горланили песни на Нахимовском проспекте и задевали женщин, - вспоминал командированный в Севастополь из Евпатории по служебным делам председатель военно-судной части штаба Донского корпуса полковник И.М. Калинин. – Полицейские немели при виде «союзников». Русские офицеры старались не замечать развлечений этих представителей «благородной Франции».1
Если севастопольская полиция и кадровые офицеры Русской армии старались не ввязываться в скандалы с распоясавшимися союзниками, то местная публика не стеснялась давать отпор обнаглевшим французам и англичанам.
Военный журналист А.А. Валентинов, служивший в отделении связи полевого штаба Врангеля, записал в своем дневнике 2 августа 1920 года: «…Начальник французской военной миссии обратился к главкому с письмом, где сообщает, что …его избили где-то на Северной стороне. В чем дело, пока не ясно. Какой-то уличный скандал, завершившийся рукоприкладством. Говорят, главком очень удивился письму и сказал: «Придется все-таки извиняться». Эта миссия, равно как и расследование, возложены, кажется, на Шатилова (начальника штаба Русской армии – Авт.).
Подобного же рода история произошла вчера на Нахимовском. Публика избила двух американцев, приняв их за англичан. Повод – приставание к дамам. Симпатии к союзникам видимо растут не по дням, а по часам. Несмотря на все расшаркивания и реверансы казенных газет, армия и общество отлично понимают, что дальше платонических комплиментов все эти господа не идут, и за каждый доставленный, после упрашиваний и унижений, фунт угля, поношенный френч все равно, рано или поздно, придется платить втридорога.
Бестактное поведение иностранных морских офицеров и матросов, скупающих за бесценок наши произведения искусства и драгоценности, вызывает кругом плохо скрываемое раздражение».1
В стремлении заработать на иностранцах владельцы комиссионных магазинов Севастополя сдирали с икон драгоценные и полудрагоценные металлы и камни, ризы, предлагая за бесценок иностранцам.
Особенно не любили в Севастополе англичан. Прежде всего за то, что их правительство «заигрывало с советской властью», тщетно пытаясь усадить за стол переговоров Врангеля и большевиков, вместо того, чтобы реально помочь Крыму в снабжении вооружением, боеприпасами, обмундированием и медикаментами. Но главное за то, что в повседневной жизни именно англичане отличались безобразным поведением.
«Наши союзники англичане, - отмечал в частном письме один из севастопольцев, - скандалят и безобразничают чуть ли не ежедневно, держат себя вызывающе и учиняют драки. Видимо заразились от большевиков, а поэтому и немудрено, что отношения к ним самые неблагожелательные».2
Более лояльным было отношение севастопольцев к американцам, в частности к главе их военной миссии контр-адмиралу Мак-Колли, который материально помогал «заброшенному севастопольскому приюту девочек».3
Французские и английские солдаты матросы были частыми гостями публичных домов Севастополя и других крымских городов. В этих заведениях, как отмечал полковник И.М. Калинин, «самых дорогих и изящно одетых женщин именовали «фунтоловками», потому что они оценивали свой поцелуй в фунт стерлингов. Более доступные носили прозвище «лирических», или m-me Лирских, ибо работали за турецкие лиры,* а самую уличную шантрапу титуловали «принцессами долларов».1
Вообще, как писал тот же И.М. Калинин, крымские города этого периода «наводнили громадные полчища женщин – жены, сестры и матери военнослужащих и чиновников, сожительницы, которых звали походными женами… С ними не было никакого сладу».
Несколько по-иному посмотрел на эту сторону севастопольской жизни прибывший из Одессы упоминавшийся нами В.В. Шульгин. «Что поразило многих в Севастополе – это здоровье, переходящее в красоту, женщин. …Но откуда здоровье после всех этих ужасов… После бесконечных эвакуаций – всех этих нечеловеческих лишений… Откуда?.. Очень просто. Все слабое вымерло в ужасах гражданской войны. Остались самые выносливые экземпляры, которые расцвели здесь «под дыханием солнца и моря».2
Но, несмотря на веселье и оптимизм, царившие среди состоятельного населения Севастополя, практически все ощущали тревогу и непрочность своего положения и надвигающую с севера, где шли неравные бои, беду.
Были среди крымских городов врангелевского периода и такие, в которых ни революция, ни гражданская война практически не изменили прежнего, дореволюционного, течения жизни. Таким был легендарный город Бахчисарай.
Побывавший в нем летом 1920 года председатель земской управы Таврической губернии, депутат 1-й Государственной думы России В.А. Оболенский писал: «Странное и какое-то волшебное впечатление производил на меня этот удивительный город. Благодаря тому, что он расположен не на самом шоссе, а верстах в полутора, в расщелине скал, совершенно его закрывавших, он не подвергся разгрому и разрушению во время революции и гражданской войны.
По выбитому, грязному шоссе между Симферополем и Севастополем много раз проходили красные и белые войска, но, мало знакомые с местностью, они как-то всегда миновали спрятавшийся в скалах Бахчисарай. И он сохранился такой же тихий и мирный, как был до революции. И жизнь в нем текла так же, как десять, пятнадцать и сто лет тому назад. Те же ремесленники, работающие в открытых лавках на глазах прохожих, мясники, режущие баранов, булочники, катающие тесто для бубликов…
И самый дворец, в котором мы ночевали, в полном порядке. Так же журчит фонтан под сенью пирамидальных тополей, тот же старый смотритель, который много лет подряд показывал туристам дворец бывших крымских ханов… А утром, на заре, я просыпался от заунывного крика муэдзина, призывавшего правоверных к молитве с высоты соседнего минарета. И тихо, задумчиво шли мимо моего окна в мечеть солидные татары в белых и зеленых чалмах и в барашковых шапках.
Каждый раз я очаровывался этой сказкой наяву, сказкой, которую, может быть, на всем протяжении огромной России мог рассказать один только маленький Бахчисарай. И так хотелось продлить эту сказку, оторвавшись от страшной были нашего существования…».1
Отступавший осенью 1920 года через Бахчисарай есаул Атаманского полка Донского казачьего корпуса Николай Туроверов писал:
Мы шли в сухой и пыльной мгле
По раскаленной крымской глине.
Бахчисарай, как хан в седле,
Дремал в глубокой котловине
И вот в тот день в Чуфут-кале,
Сорвав бессмертники сухие,
Я выцарапал на скале:
Двадцатый год – прощай, Россия!
……………………………….
В огне все было и в дыму, -
Мы уходили от погони.
Увы не в пушкинском Крыму
Теперь скакали наши кони.
В дыму войны был этот край,
Спешил наш полк долиной Качи,
И покидал Бахчисарай
Последним мой разъезд казачий.
На юг, на юг. Всему конец.
В незабываемом волненьи,
Я посетил тогда дворец
В его печальном запустеньи.
И увидал я ветхий зал, -
Мерцала тускло позолота, -
С трудом стихи я вспоминал,
В пустом дворце искал кого-то.
Нетерпеливо вестовой
Водил коней вокруг гарема, -
Когда и где мне голос твой
Опять почудится Зарема?
Прощай, фонтан холодных слез.
Мне сердце жгла слеза иная-
И роз тебе я не принес,
Тебя навеки покидая.1
1 Калинин И.М. Указ. соч. С. 148.
1 Оболенский В.А. Крым в 1917-1920-е гг. Источник: Моя жизнь. Мои современники - Оболенский Владимир... nemaloknig.com›read-341384/?page=191
1 Немирович-Данченко Г.В. В Крыму при Врангеле. С. 83.
2 Раковский Григорий. Конец белых. С. 163, 154-155.
1 Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С.312, 313,314, 315.
2 Там же. С. 315.
3 Там же. С. 133.
1 Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С.317.
2 Шульгин В.В. Дни. 1920. М., «Современник», 1989. С. 467
1 Цит. по Валентинов А.А. Крымская эпопея. С.60.
2 Шульгин В.В. Указ. соч. С. 462-464.
1 Шульгин В.В. Указ. соч. С. 461
2 Там же. С. 462-464.
1 Шульгин В.В. Указ. соч. С. 461.
2 Там же.С. 469-470.
3 Там же. С. 469.
1 Калинин И.М. Указ. соч. С 150-151.
2 Воспоминания генерала барона П.Н. Врангеля. С 381.
1 Калинин И.М. Указ. соч. С.150.
1 Валентинов А.А. Крымская эпопея. С. 40.
2 Росс Николай. Врангель в Крыму. С. 306.
3 Там же. С. 306.
* Турецкая лира в царское время равнялась 10 рублям (примеч. И.М. Калинина).
1 Калинин И.М. Указ. соч. С. 148.
2 Шульгин В.В. Указ. соч. С.468-469.
1Оболенский В.А. Крым в 1917-1920-е гг. Источник: Моя жизнь. Мои современники - Оболенский Владимир... Сказка кончилась, когда в Бахчисарай вошли большевики, и начался террор. Среди десятков расстрелянных в Бахчисарае оказались: офицер, адвокат, несколько чернорабочих, крестьянин, столяр, служащие Бешуйской железной дороги и цементного завода, землекоп… Всех их обвинили в сочувствии белому делу. (Абраменко Л. Последняя обитель. Крым 1920-1921 годы).
1 Туроверов Николай. Стихи. Книга пятая. Париж, 1965. С. 79.
Михаил Астапенко, историк, член Союза писателей России,
Евгений Астапенко, кандидат исторических наук.