Они осыпали и осыпали листву, желтый ковер устилал газоны. Листья лежали на дорожках, сухо шуршали под ногами. Хотелось идти и идти, молча слушать этот шорох.
На площади перед Дворцом тоже расположились матрешники, но не в таких масштабах, скромнее — с края, у левого крыла колоннады, где ресторан. На столиках, прикрытых павловопосадскими платками, выставлен товар, ветер шевелит узорными краями шалей с кистями. Дремлет под сине-облачным небом Дворец. Тишина, площадь свободна. Одинокий памятник Павлу Первому возвышается на постаменте.
— А вот и государь-император, и народа никого. Сам бог велел селфи делать.
В Павловске Вадим почувствовал себя свободнее. Он как будто наедине с Людмилой оказался.
Они сделали несколько снимков на площади, у памятника и около львов и пошли от дворца через Лабиринт и Большие круги к Старой Сильвии. Вадим с закрытыми глазами мог бы пройти...
Парк не изменился. Все та же чуткая тишина, ожидание, спокойствие. И не стало прошлого, время разомкнулось, и Вадим словно вернулся в те дни, когда был счастлив, мечтал, стремился, надеялся на будущее. Только сейчас рядом с ним была Мила.
Ненадолго остановились они наверху, засмотрелись на Храм дружбы. Самый узнаваемый и, наверно, самый красивый из ландшафтов Павловского парка осенью был так хорош, что дух захватывало.
Людмила с задумчивостью, даже с некоторой грустью скользила взглядом вдаль. О чем же грустит? О чем думает? Если бы можно было проникнуть в её мысли и забрать из них печаль, стереть все болезненное, заменить на счастливое. Если бы можно было прямо сейчас сыграть для неё!
Вадим любовался не павильоном, а своей спутницей. Низкое вечернее солнце снова золотило густые волосы Людмилы и пушистые ресницы. Вадим изнемогал от желания поцеловать ее, это томило его сладкой мукой, ни о чем не мог он думать, и даже мысли не возникало, что Мила может оттолкнуть.
Вадим повел ее в Старую Сильвию — место сокровенное, святое, куда он приходил с пятнадцати лет. И раньше тоже, но с пятнадцати — один, без родителей. Черные статуи муз были его безмолвными собеседницами и слушательницами, каждая звучала по-своему. Клео — мелодиями Чайковского, Мельпомена — россыпью бриллиантовых пассажей Листа... А весь круг — это Шопен! Может быть, когда-то Вадим расскажет ей о себе, о том, как много значит для него Павловск. Он бы хотел рассказать Людмиле все! Всю свою жизнь. Только не сейчас. Пусть молчание осени скажет больше.
Шорох листьев, ласковый солнечный свет.
Вот и ворота в Старую Сильвию — его мир. По обеим сторонам дорожки — в пол человеческого роста столбы с шарами-навершиями покрыты ярким зеленым мхом. Между столбами уцелевшие прутья ограды. И все! Остальное как будто невидимо, ограда тут не рукотворная, само это место защищено особой древней силой. Свободно растут темные высокие ели. Среди по-осеннему прозрачного золотисто багряного убранства кленов и лип кажутся они суровыми, таинственными. Но только они и могут хранить Сильвию, шептаться с чугунными статуями. На фоне елей особенно ярки кусты подлеска и простые травы и цветы, какие растут в лесу. Сильвия и похожа, и не похожа на парк; двенадцать дорожек сходятся к внутреннему кругу, в центре — Аполлон Бельведерский, вокруг музы и античные боги...
— Как здесь… таинственно, — Людмила заговорила шёпотом.
Когда входили через ворота, Вадим осторожно коснулся ее пальцев, самых кончиков. Жар прошел по телу, опять стало трудно дышать, и вместе с тем такая острая жалость к ней поразила сердце, что и желание на время прошло.
Она не остановилась, не отстранилась, оставила руку в его руке. И так шли вперед по дорожке, к центральному кругу.
— И как бы я уехала и не увидела ничего этого!
Они вышли на круг.
— Вот и Старая Сильвия... Здесь красиво. Я сюда часто приезжал... Раньше...
— А почему Сильвия?
— По-итальянски — лес. Мне кажется и сильфида того же корня. Старый лес. Выходит, здесь до того, как разбили парк, было уже что-то. Избушка... И еще раньше, я знаю, тут жила музыка. До всего, изначально, до людей. Есть на свете такие места, их не так много, где наш мир соприкасается с ней, как с Богом. Это ведь не просто круг со статуями — это циферблат, часы, бесконечность времени. Двенадцать дорожек расходятся в стороны от него, и каждая есть Время.
— Время… — эхом повторила Людмила. — Лабиринт Времени...
— Да! Оно здесь как будто идет, а как будто стоит. Оказываюсь здесь и забываю, сколько мне лет, все как шестнадцать...
Пальцы Вадима коснулись ее ладони. Нежно. Теперь можно поцеловать...
Иван Вересов "Пианист. Осенняя песнь"
ВНИМАНИЕ! Эта история для взрослых, содержит сцены 18+, поэтому читать ее могут только зарегистрированные пользователи сайта ЛитМаркет. Регистрация быстрая, безопасная и бесплатная. Вам лишь необходимо подтвердить свой возраст.