Влияние творчества немецкого романтика Эрнста Теодора Амадея Гофмана на творчество российских писателей начала 20 века общеизвестно, вспомнить хотя бы творческую группу «Серапионовы братья», основанную в 1921 году. Не менее популярно и мнение о воздействии текстов Гофмана на произведения М.А. Булгакова. Чаще всего литературоведы вспоминают «Золотой горшок», «Кавалера Глюка» и почему-то «Щелкунчика». Между тем совершенно незачем лезть в дебри последовательного анализа сюжета, чтобы обнаружить самое что ни на есть прямое цитирование одной конкретной главы из книги Гофмана в творчестве Булгакова.
Начнём издалека, с «Гамлета» Вильяма Шекспира. Офелия, печалясь о сумасшествии своего жениха, говорит: «Взгляд вельможи, речь ученого, рука воина, цвет и надежда государства, зерцало нравственности, чудо образования, дивный предмет для наблюдателя — всё, всё погибло!» Ничего не напоминает? Ну да, примерно такими словами несчастный обворованный Шпак, сосед изобретателя машины времени в фильме по мотивам булгаковской пьесы, печалился о своей утраченной собственности. «Это же всё же, всё, шо нажито непосильным трудом, — всё пропало! Магнитофон импортный, пиджак замшевый…»
Разумеется, в фильме список утраченных вещей иной, чем в пьесе Булгакова. Однако юмористическая перекличка с трагическим перечислением утраты свойств разума Гамлета заметна и там. Вот только эти слова Офелии взяты не из классических переводов Шекспира, а из начала романа Гофмана «Серапионовы братья», где один из рассказчиков цитирует пьесу о принце датском. В этом легко убедиться, вбив именно эти слова Офелии в поисковик — все ссылки будут только на Гофмана. В переводах самой пьесы её сожаление об утраченных качествах Гамлета передано иначе.
А вот ещё цитата из той же главы о встрече Киприана с отшельником, называвшим себя Серапионом: «Я заметил это уже в твоем последнем письме, написанном таким мистическим языком, что я невольно над этим задумался. Если я не ошибаюсь, то ты сочинял тогда какую-то удивительную книгу, основанную на глубочайшем католическом мистицизме и содержавшую столько чепухи и чертовщины, что скромные и пугливые люди стали бы от тебя открещиваться». Довольно точное описание судьбы несчастного Мастера, какой она виделась с точки зрения атеистического советского дискурса.
Далее следуют слова, которые мог бы произнести сам Мастер: «…я был бы очень рад не выпускать этой фантастической книги в свет». Ну и наконец, чтобы исчезли все сомнения в том, что Булгаков вольно или невольно был вдохновлён на «Мастера и Маргариту» именно этой небольшой главой «Серапионовых братьев», ещё одна цитата из неё: «...рассказал мне целую легенду, с таким искусством и последовательностью, какие можно встретить только у одаренных самой огненной фантазией поэтов. Его образы до того поражали кипящей жизнью и пластической законченностью, что казались виденными во сне, и, слушая его рассказ, можно было в самом деле подумать, будто он все это видел». Пока не наступил вечер и Берлиоз с Бездомным, завороженные рассказом иностранца, не очнулись.
Впрочем, Берлиоз тут же выразил сомнение в историчности всего описанного. «…несмотря на все остроумие и оригинальность его речей, я решался ему возражать, говоря, что взгляд его не подтверждается ни одним историческим сочинением, он отвечал с добродушной улыбкой, что ни один историк в мире не может знать это лучше него, слышавшего повествования о событиях от самих участвовавших в них действующих лиц, которые его посещали». Примерно так ответил и Воланд. Впрочем, тут есть некоторое расхождение с текстом Гофмана, поскольку Воланд не передавал слова участников событий, а самолично наблюдал последний разговор Иешуа Га-Ноцри с Понтием Пилатом, о чём он сказал своим собеседникам, после его слов окончательно уверившимся в сумасшествии иностранца. У Гофмана Киприан тоже безуспешно пытается вывести отшельника из его бредового состояния. Наконец, заканчивается эта история смертью Серапиона, которая у Булгакова удваивается, ибо гибнут как критик Берлиоз, так и Мастер.