Глава 16
...Эйкин выходит из портала, смотрит на дорожный указатель, Норидж, сколько-то там километров.
The man in the moon
Came down too soon
To inquire the way to Norridge;
Человечек с Луны
Упал с вышины
И ветер занес его в Норич...
И все неправильно, и все не так, и ни с какой не с Луны, а с Марса, и не Норич, а Норидж. Эйкин торопится по шоссе, Эйкин уже знает, что читатель прячется где-то там, в маленьком городке, где разноцветные фасады смотрятся в зеркало реки, а между домами притулилась арка, ведущая к изящной церкви, чьи тончайшие линии подобны струнам, кажется, тронь их – и услышишь мелодию.
Эйкин еще раз придирчиво оглядывает самого себя, да точно ли похож, да точно ли выглядит, как надо – вроде все при всем, начищенный до блеска цилиндр, лайковые перчатки, твидовый пиджак, часы-луковица на цепочке, все, как надо. Осторожно идет по берегу реки, в которую свешиваются зеленые побеги чего-то там, переходит мост, шагает по узкой улице. Снова и снова пробует на языке – добрый день, отличная погода, не так ли? Повторяет, чтобы звучало как надо, звук в звук, нота в ноту, тончайшие интонации, одергивает губы, чтобы раскрывались точнехонко как надо, ни шире, ни уже, чтобы язык замирал на небе точнехонько где надо, тпр-ру, стоять, Эйкин мысленно пришпоривает язык, чтобы гарцевал как вышколенный.
Драм замирает, когда видит юную леди в конце переулка, леди торопится куда-то, на ходу допивая кофе, смотрит на часы на стене, черт, черт, черт, скорее-скорее догнать ускользающее время. Эйкин думает, насколько вежливо будет заговорить со спешащей леди, в учебниках по этикету ничего об этом не сказано, да об этом и не пишут в учебниках, это узнают сами, - по мимолетным жестам, интонациям, едва различимым переменам в выражении лица, каким-то ускользающим нюансам, которые даже почувствовать толком не получится.
И все-таки Драм пробует – хотя тут же корит себя за это, - кланяется, снимает шляпу, говорит как можно вежливее:
- Добрый день... Отличная погода сегодня, не так ли?
Глупый, глупый Драм, все испортил, какой день, время же еще без пяти полдень, без пяти день, значит, утро еще, а он ляпнул про день. Вот и испортил все на свете, вот леди и завизжала в голос, уронила кофе, кинулась куда-то прочь, только кеды мелькают по мостовой...
Драм думает, надо ли подбирать стакан уже без кофе, чтобы вернуть его леди, вроде стаканы эти одноразовые, значит, нужно выбросить в пластиковые отходы, чтобы сохранить планету для будущих поколений, или нет, к мусору на улице прикасаться нельзя, это дурной тон, или... глупый, глупый Эйкин, ничего не знает, а туда же, в высшее общество...
Драм видит двух джентльменов в полицейской форме, Драм приподнимает шляпу, кланяется, спрашивает как можно вежливее:
- Доброе утро! Не будете ли вы так любезны подсказать мне...
И опять – глупый, глупый Драм, какое утро, ведь стрелка уже коснулась двенадцати. Вот и опять все испортил глупый Эйкин, вот полицейские уже стреляют в Эйкина, подбили одну ногу треножника, Эйкин с трудом удерживается на двух, падает, когда подбивают вторую ногу, замирает, когда пуля навылет пробивает голову. Еще дергает щупальцами, бьется в конвульсиях на разбитом треножнике, не понимает, что он сделал не так, чем не сошел за своего, может, все-таки где-то произнес f вместо th или где-нибудь недостаточно четко произнес t, или все-таки надо было подать леди оброненный кофе... английский язык разливается во рту горечью крови...
...такую почувствовал горечь...
