Выход со двора – узкий. С одной стороны дом, с другой кирпичная стена. Встретятся двое – не разойтись. Кому-то нужно остановиться, посторониться, пропустить.
Очень торопилась на работу. А проход закрыла толстая старушка. С костылем. Она вдруг замерла, глаза сделались стеклянными, лицо стало как бы бросать пучки ненависти:
- Ты убить меня хочешь, - закричала. – Люди, держите ее, она меня убить хочет! Караул»!
Заголосила, что узнала. Но свою жизнь просто так не отдаст. И квартиру свою тоже не отдаст. И снова – крик!
Пробовала успокоить: «Бабушка, что такое говорите? Обознались». Однако поняла, что диалога не получится: больной человек. Ничего не оставалось делать, как повернуться – и бегом – в обход. А старушка кричала: «Держите ее, милицию надо, держите»!
В троллейбусе поняла, что дурно. Это же нервы – ясно. Бросало то в жар, то в холод. И плакать хотелось. Даже не плакать, а рыдать.
Появилась на рабочем месте вовремя. Но делать ничего не могла. Слабость, головокружение. И почему-то кашель. И озноб.
Отправилась в кабинет к начальнице. Попросила разрешения уйти – отлежаться. Но начальница брови подняла: «Что значит – отлежаться? Ты что, пила вчера? Не хочу тебя оскорбить, но шагай-ка ты в поликлинику. Так будет справедливо».
Не хотела, но оскорбила. Есть такие натуры. Токсичные натуры.
Оделась – поехала. По дороге душа успокоилась. Видимо, есть силы самосохранения.
Врач сказала, что не видит патологии. Организм в полном порядке. И добавила: «Женщина, если вы хотите дома отсидеться, то лучше пойти в платную поликлинику. Там легко больничный лист дают».
Вот так: приняли за лентяйку. Будто она симулирует. Гордо встала и вышла. По дороге думала, что надо бы вернуться на работу. До конца дня часа три. Но на душе – свинец. И ноги тяжелые. Хорошо понимала, что работать не сможет.
Обошла двор стороной, чтобы избежать узкого места. Зашла в квартиру, не раздеваясь, лежала пластом на диване.
Затем тупо ходила по квартире. Из рук все валилось.
Около десяти вечера – звонок. Это начальница. До утра, как говорится, не дотерпела. Спросила про больничный.
Конечно, откровенно все рассказала. Мол, так и так. На работе дурно было. Это из-за пережитого стресса. Но успокоилась. Больничного нет. Но есть слабость. Завтра, как полагается, на работу.
Начальница помолчала. И сказала: «Скажи честно, что вчера выпила. Не унижай себя ложью, пожалуйста. Имей смелость правде в глаза смотреть. И правду говорить».
Что ей объяснишь? Она и не поймет.
И вдруг отчаяние: за что? За что такие муки? С утра! Оскорбили – все. Больно, грязно, отвратительно – оскорбили. Им всем, кроме больной старушки, нужны оправдания. Чтобы она мямлила и доказывала, что не верблюд. И доктору, и начальнице, которая за день два раза – плюнула в душу.
Как жить? Что делать? Кому расскажешь? И поймут ли они?
Истерика глухая и безжалостная. Болела душа, болело сердце, болело – все. Жить не хотелось.
Примерно в одиннадцать часов слезы закончились. Плакать не могла. Но боль не отступила. И обида.
Чувствовала себя втоптанной в грязь. Ходила по комнате. И не видела, что плечи свернулись в трубочку, и спина согнулась. Так выглядят побитые. Так выглядят оскорбленные.
Откуда-то взялось. Как из тумана – воспоминание. Бабушка после бани сидит на стуле и расчесывает волосы. Медленно, старательно. Лицо у нее доброе. Царствие ей Небесное! Вот такое воспоминание.
Поняла – резко, что есть часть души – самая важная, самая светлая. Ее никто не сможет запачкать. Пусть токсичные люди бесятся. Может, у них судьба такая – беситься. Только ее это не касается.
Истома по телу. И тепло. Покой. Наверное, Ангел прилетел, в плечо поцеловал. И она – выпрямилась, улыбнулась. Пошла на кухню и съела два пирожных на ночь. Подумаешь – на ночь! И что?
А завтра нужно с токсичной начальницей поговорить. Не получится, тогда спокойно встать и уйти. Господь поможет. Без помощи не оставит.
И уснула, как в детстве. И бабушка приснилась, Царствие ей Небесное.