Напялив джинсы и толстовку в тон, легко закинув на плечо рюкзак, на облако выходит Фаэтон. Садится в черный папенькин "крузак". Летит, и вместе с ним летят века. Кометы пролетают рядом с ним. Сегодня Фаэтон наверняка найдет судьбу среди прелестных нимф.
Встревоженная мать звонит отцу: поговори с ним, милый, по-мужски. Отец устроит взбучку наглецу. У Фаэтона разные носки, в багажнике амброзия и мед, внутри весна, сомнений — ни следа.
Зачем он мчится, кто его поймёт, ему семнадцать — это навсегда.
И вон река, и камушки на дне, и зелен луг, и василькова даль.
На небе — вот удача — камер нет, поэтому бог давит на педаль. Но почему-то, как бы он не гнал, машина начинает падать вниз.
Под ним чужая стылая страна.
Аттракцион и каменный горнист. И город, накопивший миллион усталых ожидателей суббот.
Букашкин Фёдор не осведомлен о графиках внеплановых работ.
Букашкин Фёдор — юн и бородат, любитель погонять на скоростях — садится в чёрный новенький "Фиат" и едет в город, пальцами хрустя, наматывая день на колесо. Задекабрело, снега намело. В багажнике у Фёдора не сок, в календаре двадцатое число — у друга детства шумный юбилей, зазнался парень, тоже мне звезда.
Букашкин, пролетая вдоль аллей, на юбилей боится опоздать, упрямо повторяя: подождут. Качается собачка-оберег.
Взмывает в воздух Федя, и вот тут навстречу обалдевший древний грек на крузаке распугивает птиц. Да полно — сам пугается на миг. Машины точно круче колесниц, но боги продолжают жить с людьми, ругаются, поют, берут кредит. И на дороге в шлеме золотом встаёт папаша Гелиос. Сердит. Встаёт папаша Фёдора. В пальто.
В застывшем хороводе юных лип метель гуляет в белом парике. Букашкин-старший пишет на Олимп: Бог Солнца, собирайся на хоккей. И воздух, словно мятное драже, и сонный город по уши в зиме. Две чёрные машины в гараже помигивают фарами во тьме.