Журя и другие. Чернушная повесть (11)

- 10 суток ареста! – гаркнул Бах. – Рядовой, пожалуйте на гауптическую вахту.

Слово «арест» он произносил лихо, по-дьячковски, с ударением на «а». Не вставая на ноги, Юрчик заполз на гауптвахту – под нары истопника, стоявшие ближе всех к печке-буржуйке, и затих: мигом задрых. Никто ведь не знал, где и сколько Удав спит, да ему и спать то было не положено вообще! Щетинина выгнали в кухню к Вохмякидзе, Глухарь и Шахтер начали готовить общие нары к отбою – поправляли матрасы, особенно места Таджика и Баха, взбивали комковатые ватные подушки без наволочек, расправляли синие шерстяные одеяла (уважаемым людям – по две штуки, дрищам одно на двоих, им и так жарко). Пока возились, повздорили друг с другом, и Шахтер дал локтем в рыло Глухарю. Недолго покатались в драке, задели Клыкова, пока Таджик не прикрикнул на них.

Бах вспомнил про Журю, но тут же махнул рукой: пошел он в ж*пу, урод. Чем меньше находится рядом, тем здоровей личный состав. Противогаза то ни у кого нету! Вдруг в землянку забежал перепуганный насмерть Вохмякидзе. Тяжело задышал, жалобно пискнул:

- Там Щетина кажись того… помирает!

- Пошел на х*й, с*ка! – зареготали с нар Дурень, Василька, Вдова и Козлыч, заулюлюкали. Прямо в лицо Вохмякидзе каблуком врезался сапог, брошенный твердой меткой рукой Васильки. Но Чермэн был сильно напуган, даже не пытался уклониться от броска.

- Помирает!

- Щито такое? – приподнял бровь Таджик. – Кито помирает?

- Докладывай по форме, г*ндон! – окрысился Бах. – Ну?

Вохмякидзе изобразил строевой шаг и приложил ладонь к виску – честь отдавал. Так как был без своей кургузой задрипанной шапчонки, то левую ладонь положил на макушку: к пустой то голове честь не прикладывают.

- Товарищ старший сержант! – Таджик был сержантом, Бах вообще рядовым, но Чермэн польстил. Точно так же, как к подполковникам лизоблюды обращаются, проглотив приставку под-. – Разрешите доложить о чепе! За время моего боевого дежурства происшествие случилось: младший сержант Щетинин начал помирать! Сержант Вохмяков доклад закончил.

- Чего? – удивились деды. – Ну ка, покажь.

Все гурьбой отправились в кухню-сарай. В тусклом свете керосинки и догорающей печи на скамеечке сидел Щетинин, тяжело дышал и закатывал поросячьи глазки. Особенно хорошо был виден его нос ноздрями вперед, как пятачок у свиньи, и красное пятно на грязной башке.

- Че случилось? – яростно спросил Бах. Вохмякидзе помертвел и забормотал:

- Он пришел, начал выеживаться… мы немного подрались… я его толкнул, он ударился об уголок печки…

- Ти дедовщину развёль, сабака? – обозлился Таджик. – Я никому не позволяль сделяй дедовщина! Мой взвод только устав соблюдай, чумо, билят!

Бах подошел к Щетинину, брезгливо потрогал его башку с видом знатока.

- Нет, кость цела, сотрясения нету. Ну ка, Щетина, потрогай себя за нос!

Тот не сразу, но нащупал.

- Ухо теперь!

Щетинин нарочно шарил лапой в районе скулы и затылка, на ухо не попадал. Но Баха таким не проведешь, уж он то опытный боец (по его словам, конечно, видел множество пробитых черепов, сломанных рук-ног и море кровищи). Не поверил, что Щетина в отключке.

Звиздить Вохмякидзе уже никто не захотел, спать было пора. Поэтому его не тронули, вернулись в землянку. Щетинин посидел еще немного, ожидая, не пойдет ли кровь по новой, встал и тоже вышел. «И куда он попрется, угробище?», - подумал Вохмякидзе. Больше его ничего не касалось: спать, спать, спать! Завернулся в свое помойное одеялко, сбросил сапоги, подложил под голову вещмешок с запасами крупы. Журя еще где-то шарахается по острову, да и наплевать на него.

Продолжение следует