Сначала ответ на вопрос, вынесенный в заголовок статьи. Дело было так.
«Внезапно Набоков прервал лекцию, прошёл, не говоря ни слова, по эстраде к правой стене и выключил три лампы под потолком. Затем он спустился по ступенькам – их было пять или шесть – в зал, тяжело прошествовал по всему проходу между рядами, провожаемый изумлённым поворотом двух сотен голов, и молча опустил шторы на трёх или четырёх больших окнах … Зал погрузился во тьму … Набоков возвратился к эстраде, поднялся по ступенькам и подошёл к выключателям. «На небосводе русской литературы, - объявил он, - это Пушкин!». Вспыхнула лампа в дальнем левом углу нашего планетария. «Это Гоголь!» Вспыхнула лампа посередине зала. “Это Чехов! ” Вспыхнула лампа справа. Тогда Набоков снова спустился с эстрады, направился к центральному окну и отцепил штору, которая с громким стоком взлетела вверх: «Бам!». Как по волшебству в аудиторию ворвался широкий плотный луч ослепительного солнечного света. «А это Толстой!» - прогремел Набоков». Цитата из книги "Лекции по русской литературе" Владимира Набокова.
Попытаюсь по-своему пересказать эту метафору.
- Пушкин - тот, с кем не надо света. Пушкинской свечи достаточно, чтобы забыть о прочих источниках света. Есть он и ты. И вы беседуете, горит свеча и ты счастлив оттого, что понят и утешен.
- Я наслаждаюсь мощнейшей лампой Гоголя. Она непостижима: то полностью рассеивает, то таинственно сгущает тени.
- Есть ещё огонь камина. К нему протягиваешь руки и погружаешься в блаженство. Это Тургенев, самый домашний, самый уютный русский писатель.
- Есть взгляд, который пронизывает тебя. Нет, не один взгляд - их множество. Это тени прошлого и даже будущего. Несбывшееся и возможное. Это всё Достоевский. Попробуй спрячься - невозможно, негде!
- Разве только искать спасения около взметнувшегося факела невозможно прекрасной прозы Лескова.
- А вот внесли в комнату разгорячённые угли. И что бы ты ни делал, где бы ни находился, ты идёшь к ним и смотришь, разинув рот на их метаморфозы. Это Салтыков-Щедрин.
- И если это ночь, то подойди к окну и застынь под лунным светом Лермонтова.
- А вот и штора раздвинута. День! День!! Это Толстой, который, и правда, заливает всё изобильно, щедро. Прав Мережковский, что "лицо (Толстого) — лицо человечества. Если бы обитатели иных миров спросили наш мир: кто ты? — человечество могло бы ответить, указав на Толстого: вот я".
Почему я очень люблю Толстого? Вот самый простой ответ. Вспомним, как маленький герой "Детства" просыпается оттого, что учитель Карл Иванович бьёт мух. И мальчик недоволен, сердит, и тут же, после ласкового приветствия Карла Ивановича происходит чудо: "Какой он добрый и как нас любит, а я мог так дурно о нём думать!"
Мне было досадно и на самого себя, и на Карла Ивановича, хотелось смеяться и хотелось плакать: нервы мои были расстроены".
Это, знаете, меня лично, совершенно обезоруживает. Вот эта прямота, искренность, точность и нежность. И ещё универсальность художественной оптики. Он увидит стрекочущего кузнечика на стебле травы во время покоса и грозовую тучу на горизонте, он ошеломительно точно опишет неявное, смутное, и неожиданно характеризует явное и определённое.
- А что же Чехов? Да, Чехов...
Должно быть, набоковская лампа. Или огниво. Или спички (не обязательно шведские). Но - улика! Проза Чехова - это улика нашего отношения к миру.