В этот двор я хотел зайти давно. Чёрт знает, что мешало — как-то раз подошел, вроде калитка заперта, забор старинный высокий, спрашивать или искать другой вход — постеснялся (да и был ли он?). Записи в блогах указывают, что двор действительно долгое время был полностью закрыт и попасть туда было нельзя.
А вот сейчас — шёл мимо, от парка «Зарядье», было сыро и холодно, неуютно, и вдруг увидел надпись распечатанную на бумажном листочке: «Открыто». Замер и неуверенно шагнул.
Вообще во дворы надо заходить. Без этого город понять невозможно. Надо искать эти калитки, арки, и не бояться кому-то помешать.
Двор — душа города. Простите за пафос.
А в этом дворе стоит памятник Ахматовой. Это, может быть, самый странный памятник поэту, который вообще может быть. Нет человека, нет лица, почти нет фигуры — бронзовый профиль и только. В светлое время суток — бронза, как и положено, темно-зеленая, в темное — памятник таинственно чернеет, укрытый в тени дома от посторонних глаз.
То, что он стоит во дворе, не на улице, не в сквере, не на площади, это очень точное решение — Ахматова практически большую часть своей жизни прожила именно так: скрываясь от внешнего мира, пытаясь соприкасаться с ним как можно меньше, избегая любой публичности.
Кроме того, рисунок Модильяни, который лег в основу — эскиз, набросок женщины, которая сидит в широком кресле, по сути дела, это лишь одна линия на бумаге — хорошо передает, на мой взгляд, скрытую силу ахматовского стиха.
В стихе лишь угадывается то, что мы никогда не узнаем до конца. В рисунке тоже. В памятнике (архитектор Владимир Суровцев, скульптор Наталья Земляновская) тоже очень сильно ощущается это намеренное отсутствие Ахматовой для посторонних. А ведь каждый, кто сюда зашел — в сущности, посторонний.
Но самое главное — атмосфера двора. Я стоял почти в полной снежной темноте, абсолютно счастливый, что меня, чужого человека, сюда наконец пропустили. Конечно, чувство было особым — ведь «Записки об Ахматовой» Лидии Чуковской для меня — одна из самых любимых книг 90-х годов. Тогда, наконец, все эти книжки — наверное, сотни важнейших для русской культуры книг — вышли из подполья, и мы запоем читали их.
У каждого свой список, но у меня там — «Записки» одна из первых. Чуковская создала литературный памятник о своих отношениях с Ахматовой. И очень много страниц там посвящены именно этому дому. Дому 17 по Большой Ордынке.
Ну вот, например, такая запись, вполне бытовая:
«2 октября 57-го
Конец вечера я провела у Анны Андреевны. Она хворает и звала настойчиво. Сильные боли в правом плече. Доктор думает, отложение солей; она — сердце. Однако, она на ногах.
Сначала мы сидели в столовой — одни.
Растет, растет ее обида на Бориса Леонидовича. Зачем у неё не бывает? Зачем не зовет к себе? Зачем написал отвратительную, постыдную «Вакханалию»?».
Ну и дальше быт переходит в литературу — тонкое, точное описание, почему Ахматова именно так относилась к этим стихам Пастернака в том 1957 году:
Затерявшись в метели,
Перекупщики мест
Осаждают без цели
Театральный подъезд.
Все идут вереницей,
Как сквозь строй алебард,
Торопясь протесниться
На «Марию Стюарт».
Молодежь по записке
Добывает билет
И великой артистке
Шлет горячий привет.
«Забегала я к Анне Андреевне. Лежит. Нина Антоновна при мне устроила ей бурную сцену: почему не разрешает вызвать хирурга, у нее не только сердце болит, но и фурункул на спине. Анна Андреевна молчала, опустив глаза, как девочка, которой читают нотацию».
Нина Антоновна — жена Виктора Ардова, хозяйка той квартиры, где во время приездов Ахматовой из Питера с середины тридцатых до начала шестидесятых она и жила — ей выделяли маленькую комнату, где она принимала множество гостей, читала, отдыхала, лечилась, отогревалась душой в кругу близких, где говорила о литературе, и произносила свои знаменитые афоризмы и суждения, которые тщательно записывались Лидией Чуковской и остались для нас бесценными свидетельствами ежедневной работы ее мысли.
То есть в этом московском доме (как и на даче у Корнея Чуковского в Переделкино, где она тоже подолгу жила) её считали просто родным человеком — заботились, берегли, прятали, скрывали от всех бурь и невзгод.
Конечно, эти события описаны не только у пламенной Чуковской, но и в массе других книг, например, в воспоминаниях Михаила Ардова «Знаменитая Ордынка»:
«Часов десять вечера. Мы с братом Борисом пьем чай, сейчас нас отправят спать. А нам так этого не хочется…
На другой стороне того же овального стола, на котором стоят наши чашки, идет карточная игра. Это ежевечернее на Ордынке «шестьдесят шесть». Играют отец, он сидит на своем кресле спиною к окну, и мама — она на диване, а рядом с нею — Ахматова.
— Так, — произносит отец, он тасует колоду. — Маз будет?
— Пять рублей, — произносит Ахматова.
Отец сдает карты, и начинается новая игра.
Довоенных приездов Ахматовой на Ордынку я не помню. Смутно вспоминаю её появление в сорок шестом году — весною и осенью, уже после постановления (о журналах «Звезда» и «Ленинград» — БМ), её тогда мама привезла из Ленинграда.
Но начиная с пятидесятого года Анна Андреевна жила у нас на Ордынке едва ли не больше, нежели в Ленинграде. Сначала тянулось следствие по делу сына, он сидел в Лефортовской тюрьме. А затем этого требовала и работа — Ахматовой давали стихотворные переводы именно в московских издательствах.
За вечерними картами обыкновенно возникала забавная игра. В ней Ардов изображал зятя-грузина, а Анна Андреевна — тёщу. Мама фигурировала в игре как дочь Ахматовой. В ответ на какой-нибудь мамин неловкий карточный ход отец говорил Анне Андреевне с сильным акцентом:
— Ви мэна парастытэ, мама, но я удывляюсь ваший дочэры…
В свое время отец придумал Ахматовой и такое семейное прозвище — «теща гонорис кауза».
Для меня эта история — какой-то канонический образец того, как жизнь вмешивается в литературу. Не будь этого московского семейства — ну что бы стало с Ахматовой? Не будь этой деятельной горячей любви Нины Антоновны Ардовой, не будь этой замешанной на доброй иронии и глубоком уважении хозяина дома Виктора Ардова (сатирика и сценариста, автора эстрадных и цирковых реприз) — где бы она жила в Москве? И где еще смогла бы жить так подолгу? Мы этого не знаем.
Но Ахматова — конечно, была не единственным гостем в этой квартире. Вся эпоха, вся литература той поры прошла через этот коридор, гостиную, кухню, через эту крошечную комнатку.
Для меня очевидно, что без таких хлебосольных, «открытых» как тогда говорили домов, без их хозяев, без этих традиций московских кружков — ничего бы не выжило и не состоялось в ту суровую эпоху.
Я стою во дворе и смотрю, пытаясь угадать окна Ардовых. Но не угадываю. В следующий раз приду более подготовленным.