Пока пантелеймонычи спят…

Летопись дачного периода. День одиннадцатый.

Позапрошлой ночью через костер не прыгали - " наверно, сказывается

недавнее солнечное затмение, - сказал Пантелеймоныч, "прыжок уже что-то не тот ". Но огонь разожгли, роскошный,

яркий, с высокой россыпью искр.

Вероника венки не плела, сидела поблизости, венки не плела. В самой самой - самой серединочке крошечный

золотой язычок пламени трепетал-извивался волшебной ящеркой-саламандрой, тихие

луговые травы, учтиво кивая скромно причесанными послушными головками, нежно

нашептывали о былом.

…Их, ее и Ивана, познакомил общие знакомые, в горах, он был там проводником, настоящим , от Бога,

наверное, во всех смыслах этого выражения.

Он мастерски джигитовал, мог умелым массажем "оживить " любого полумертвого от

усталости альпиниста - и разноцветные скалы, альпийские луга, реликтовый буковый лес

принимали его как своего.

Они, вдвоем, только в вдвоем, вдыхали дождевой аромат прозрачных радуг, однажды даже

сразу трех, делились друг с другом любимыми строчками из Ремарка. Танцевали вместе «коро»

, собирали ладанник и мелиссу, а потом запивали всё это густым, как знаменитый

ликер Болз, тёмным ежевичным вином и чаем из целебных трав, который заботливо

заваривала его молчаливая мама, потомственная знахарка и, без сомненья, могущественная ведунья. Не так давно он бросил беззаботную веселую Францию и юную, узкую, стремительную и

хищную, как японская катана, яхту, где капитанил девять лет; солнце, море и прибой

остались навсегда на его чудесных картинах в дымке кофейных утренних парижских ароматов. Он

вернулся в родное ущелье, чтобы маме, потерявшей отца, не жить одной. Он накрывал

своей ладонью вероникину ладонь и осторожно говорил : "Останься. Ну, останься... " - "Когда

-нибудь.. "- тихим эхом отзывалась она…